Мгновения

      Казунари шипит как недовольный кот и воротит голову, когда Мидорима забинтованными пальцами проводит по щеке Такао. Красный отпечаток ладони на щеке разыгрывающего Шуутоку горит и ужасно, просто нестерпимо болит, что хочется прислониться щекой к холодному кафелю.       — Держи, — Мидорима протягивает Такао плотный кулек, наполненный льдом, только что вытащенным из морозильной камеры.       — О да, — блаженно тянет Казунари, когда прислоняет холодный кулек к алой щеке. Наконец-то долгожданное облегчение: Такао больше не чувствует жгучей боли, щека не горит, намного легче.       — Что хоть произошло, Такао? — спрашивает Мидорима, стоя спиной к однокласснику, достает кружки с верхней полки.       Шинтаро очень удивился, когда, открыв входную дверь, увидел Такао, держащегося за опухшую щеку. Не стал мучить расспросами, а велел ему идти на кухню. Сам стал размышлять, как облегчить боль Казунари и снять оттек, хотя бы просто покраснение. Решил, что холодом будет эффективнее всего. И Шинтаро не ошибся.       — Мне признались в любви, — после небольшой паузы отвечает Казунари, сверля пол взглядом. Мидорима чудом удерживает кружки в руках. Не спеша поворачивается и смотрит на Такао, который буравит пол его кухни взглядом.       — И? — голос Мидоримы дрожит, самую малость, что почти не слышно. Он громко сглатывает, отчего кадык поднимается и опускается обратно. Сердце пропускает удар.       — И? И я сказал, что уже влюблен.       Шинтаро чувствует облегчение, но не показывает своей обеспокоенности. Но ему действительно становится легче. Мидорима удивляется, как такая, казалось бы, простая обыденная новость может пошатнуть его самообладание.       — И она дала мне пощечину, — беззаботно говорит Такао и пытается рассмеяться в своей обычной манере, но как-то не выходит. — У меня перед глазами все поплыло, а когда нормальное зрение вернулось, ее уже не было. Вот так вот, Шин-чан.       — Не бери в голову, — произносит Мидорима и ставит кружку чая перед Казунари.       — Да, я и как-то и не переживаю, — фальшивая улыбка.       — Врешь, — резко отрезает Мидорима, Казунари замирает. Это было неожиданно, не похоже на Шинтаро. — Ты можешь обмануть кого угодно, но не меня. Такао, я знаю тебя слишком хорошо, знаю, когда ты говоришь правду, а когда стараешься скрыть свое беспокойство за улыбкой.       — Шин-чан?       — Я не договорил, не перебивай. В этой ситуации виноват не ты, но и не она. Просто так сложились обстоятельства. Ты не можешь ей запретить любить себя, — слова даются с трудом, — она не может тебе запретить любить.       — Тебя, — договаривает Такао.       — Так что просто забудь, — Мидорима делает вид, что не слышал фразу Такао. — Пей чай и не забивай себе голову по пустякам. В ней и так мало свободного места.       Казунари смеется. Весело и беззаботно, в своей привычной манере. Широко улыбается, несмотря на то, что боль чувствуется, когда губы растягиваются в улыбку. Но это так... Мелочи, которые можно и перетерпеть.