мы не целовались

Они целуются на диване в гостиной, свет давно выключен, и лицо Сынквана кажется голубым пятном с чёрным провалом рта. Хансоль тянется к нему снова, обнимает за шею, и Сынкван выдыхает как-то совсем замученно. — Как тут не торопить события, — обречённо бормочет Хансоль, и щеку задевает нервным смешком. Это третий раз, когда они целуются совсем по-настоящему, а не раздают поцелуи на трансляции или шоу. Сынкван, кажется, до сих пор не решил, стесняется он или хочет с энтузиазмом засунуть язык Хансолю в глотку — и не то чтобы его можно было винить за это. Столько ходить вокруг да около: сначала думать, что это одностороннее, потом бояться, что что-нибудь загорится от сексуального напряжения между ними. Потом Сынкван сел к Хансолю на колени во время спонтанного киносеанса пятничным вечером, и игнорировать стояк Хансоля, а заодно и слона в углу комнаты стало проблематично. Сынкван и целоваться-то боялся, он сам говорил, что у него никогда никого не было. Не то чтобы у Хансоля был вагон подружек, но он как-то встречался с одноклассницей и даже успел потрогать ее за грудь. Сынквана он тоже усиленно трогает, куда только дотянутся руки — и всё кажется знакомым-незнакомым. Сынкван не позволяет себе расслабиться, то вздрогнет, то попытается отстраниться — молчаливое "я боюсь, что недостаточно хорош и всё испорчу". Хансоль, как умеет, пытается доказать ему обратное. У Сынквана мягкие бёдра, уже не такие полные, как хотя бы год назад, но Хансолю всё равно нравится. Он сжимает их в пальцах, трогает с внутренней стороны, совсем рядом с членом. У Сынквана стоит, и Хансоль всё-таки коротко проводит ладонью по натянувшему штаны члену. Сынкван издаёт что-то удивлённое и испуганное, сводит ноги, будто ему стыдно или он хочет унять возбуждение. У Хансоля на языке вертится что-то вроде "давай я тебе отсосу" и "я бы хотел трахнуть твои бёдра", поэтому он только крепче целует Сынквана, чтобы не дай бог не. Сынкван обнимает его за шею рукой, сначала гладит по волосам, а потом просто вцепляется в прядь на затылке. Хансоль позорно стонет от этого — вот ещё немного о фетишах. Он запускает руку Сынквану под майку, кладёт ладонь ему на живот — и Сынкван застывает, замирает испуганно и напряжённо. — Что? — спрашивает Хансоль, хотя догадывается в чём дело. Сынкван молчит слишком долго. Потом шумно сглатывает. — Не надо. Это ужасно. И вдруг тебе станет неприятно, — очень тихо отвечает Сынкван, и Хансоль сгребает его в охапку. — Я не знаю никого красивее и сексуальнее тебя — и не хочу знать. Если надо, я это ещё тысячу раз повторю. Сынкван кивает неуверенно, но всё же. Хансоль ведь не шутит, если надо он и тату сделает, чтобы Сынкван точно всегда помнил. — Не думай лишнего, окей? Хочу, чтобы тебе было классно. Улыбка у Сынквана выходит застенчивая и — кажется — нежная. Хансоль целует его снова и гладит по животу и вверх к груди — Сынкван долгую минуту лежит притихший, а потом всё-таки начинает отзываться на прикосновения короткими рваными выдохами. Хансоль кусает его за губу, и Сынкван тихо стонет, вцепившись ему в руку. — Вот сейчас правда не надо или мне будет ужасно стыдно, — торопливо шепчет Сынкван, и у Хансоля заходится сердце. В груди теснит, по-дорамному совсем, и он целует Сынквана в горячую, мягкую щеку. — Сынкван-а, я так тебя люблю, это так по-дурацки и клёво, и давай я тебе отсосу? Сынкван издает задушенный писк, и его шея под ладонью Хансоля просто пылает. — Господи, — бормочет он. А потом кивает — два раза — и это лучший ответ на всё.