мы не целовались

Хансоль становится тревожным и нервным ещё за долгие две недели до того, как Обращается. Разговаривать с ним становится неожиданно тяжело, достаётся абсолютно всем, но почему-то особенно Мингю, который потом ходит убитый и сам отмалчивается по углам. Хансоль почти перестаёт улыбаться, только коротко и виновато, когда снова зашипит на кого-нибудь и вдруг поймёт, что творит. Все понимают, конечно, понимают и терпят, пусть это и страшно выматывает. Они сами проходили через Обращение и предшествующие ему дни, и едва ли чей-то характер стал хоть немного лучше. Сынчоль до сих пор вздрагивает от воспоминаний: это из-за него Вону прошёл через Обращение со сломанной рукой. Спустя неделю, когда Хансоль становится совсем уж невыносимым, Сынчоль забирает его к себе домой. В универе Хансоль сказывается больным — Мингю даже откуда-то притаскивает справку от врача, выглядящую вполне убедительной — но списывается со старостой группы и даже пытается делать домашку, согнувшись за сынчолевым столом. Напряжение расходится от него волнами, кажется, что Хансоль просто физически не может расслабиться. К нему подойти страшно: вдруг эта струна всё-таки лопнет, и Хансоль сорвётся, а потом снова будет сидеть растерянный и бормотать своё “прости меня, хён, прости”. Обращение никому не даётся легко, а чем дальше, тем сложнее становится. Хансолю уже девятнадцать — это много по меркам Псов, редко кто так запаздывает. Сам Сынчоль обратился в четырнадцать, мог бы продержаться ещё пару лет, наверное, но там столько всего накопилось, что он просто взорвался. Его никто не провёл через Обращение, и воспоминания о той ночи иногда возвращаются к нему кошмарами — вот поэтому Сынчоль и решил, что никто из его ребят не должен пройти через это в одиночестве. Первые дни Хансоль спит на футоне на другом конце комнаты, а потом просится к Сынчолю в кровать. — Я там с ума схожу, — говорит Хансоль, и Сынчоль послушно приподнимает одеяло, чтобы он забрался под него. Каждый вечер звонит Мингю, спрашивает, как у них и что, даже разговаривает с Хансолем. По телефону они не ругаются, но диалоги всё равно выходят короткие и неловкие. На каждую паузу Сынчоль отвечает прикосновением — к шее, к плечу, к лопаткам — чтобы Хансоль помнил, что они в любом случае остаются его стаей. Это потом, в темноте ночи он говорит “спасибо”, и Сынчоль тянется, чтобы найти его рот своим. Вону больше пишет сообщения, короткие и скупые, но Сынчоль чует его заботу между строк. Как-то раз ему даже набирает Чонхан и мурчит в трубку, насмешливо и лениво, говорит, что чужие щенки растут ужасно быстро. — Мы с тобой скоро станем совсем старыми, — тянет Чонхан печально. Сынчоль только фыркает в динамик. Последние сутки Хансоль не поднимается с кровати — просто не может встать. У него начинается жар, тошнота и ломота в костях. Сынчоль проводит большую часть времени рядом, положив голову Хансоля себе на колени, и гладит его по волосам. Кожа под пальцами горячая, покрасневшая, и если бы Сынчоль не знал, в чём дело, он бы решил, что Хансоль чем-то отравился. Хансоль спит, ткнувшись носом Сынчолю в живот, пытается поджать ноги, сделаться меньше. Он много ёрзает и тяжело вздыхает, когда становится особенно больно. Ему сейчас не помогут никакие таблетки, нужно просто выстрадать, а потом всё обязательно закончится. Уже ближе к ночи Хансолю становится так плохо, что заснуть не получается. Он мнёт в пальцах одеяло и ворочается, широко открывает рот, пытаясь вдохнуть. Пёс у него внутри сходит с ума, рвётся наружу — ему тесно, ему некомфортно, ему душно быть запертым в человеке, и это одно из худших ощущений на свете, уж Сынчоль-то знает. В какой-то момент Хансоль начинает скулить в подушку, тихо и жалобно, и с каждой минутой его голос всё меньшее напоминает человеческий. Хансоль уже не может ни говорить, ни пытаться выпить воды из кружки, которую периодически подносит к его лицу Сынчоль — он вообще перестаёт что-то понимать от боли. Пёс подбирается к самой поверхности, прогрызает себе путь на свободу — и скулёж Хансоля начинает звучать совсем по-щенячьи. Дальше только ждать и надеяться, что Хансоль справится. Пёс внутри — его друг, враг и соперник, и Хансоль сам решает, чего из в нём окажется больше. Они с Псом давно знакомы и, в общем-то, уже привычны друг другу, но Сынчоль всё равно волнуется — не может не волноваться. Хансоль — третий пёс, которого Сынчоль сопровождает, только он, наверное, никогда до конца не привыкнет тому, как происходит Обращение. Хансоля выламывает под одеялом судорогой, его лицо, усталое и мокрое от слёз, остаётся перед глазами, даже когда Сынчоль зажмуривается. Так мучительно больно только в первый раз, дальше будет казаться, что ты пытаешься влезть в слишком тесный для тебя костюм, но потом… сейчас Сынчоль перекидывается за пару секунд — и это так же просто и естественно, как сделать вдох. Заканчивается всё быстро: буквально за минуту тело Хансоля изменяется полностью, появляются хвост и уши, лицо вытягивается в остроносую морду, а ноги и руки превращаются в лапы. Его последний выдох кажется громким и тяжёлым, как нота, которой обрывается песня. Хансоль стихает, ткнувшись носом в угол подушки, и Сынчоль, придвинувшись ближе, обнимает его за горячий бок. От Хансоля всегда неуловимо пахло собакой, но сейчас запах становится сильнее, окутывает его облаком. Сынчоль зарывается носом в густую шерсть у него на шее, знакомится, привыкает. Хансоль долго не открывает глаз — свою самую главную битву он ведёт внутри, но уже по тому, как спокойно он начинает дышать, становится понятно, что она закончилась миром. Всё всегда можно понять по глазам — они не меняются. Хансоль моргает, поворачивает к Сынчолю морду, и Сынчоль ловит его за челюсть, жмётся к его носу своим. — Вот и всё. Поздравляю, — улыбается Сынчоль, и Хансоль лижет его в щеку. Сынчоль гладит его по широкой груди, чешет за ухом. Хансоль прикрывает глаза и едва не высовывает язык от удовольствия, но вовремя спохватывается. Он всё ещё выглядит вымотанным, но, может, через пару часов он отдохнёт достаточно для прогулки. Быть Псом странно, но здорово, и Сынчоль бы хотел, чтобы Хансоль это понял и прочувствовал. — Ты даже Псом оказался красавчиком, — жалуется Сынчоль, потрепав Хансоля за мягкие уши — шерсть на их концах собирается в золотистые завитки. Хансоль довольно фыркает и подползает ближе к Сынчолю, утыкается носом ему в подмышку. Он ласковый и ещё толком не оправившийся от испуга, и Сынчолю в очередной раз сдавливает от нежности сердце. Он за свою стаю убьёт и убьётся, но за Хансоля он, наверное, пойдёт даже дальше. Он не говорит “я люблю тебя” или ещё что-то такое — его чувства выходят далеко за любые рамки, но и Хансолю не обязательно слышать, чтобы что-то знать. Он затихает у сынчолевой груди — большой и лохматый Пёс, убаюканный усталостью и знакомым голосом.