мы не целовались

в комнате темно и по-летнему душно — вообще даже по ночам чану очень хочется умереть. он остаётся у чонхана, потому что завтра с утра ему надо быть на вокзале, а от чонхана добираться куда ближе. по тв крутят какое-то шоу с севентин — чан знает о них только то, что их на самом деле не семнадцать, а одиннадцать и что у них есть пара задорных песен. чонхан их всех знает по именам, у него даже биас есть, который улыбается на чана с десятка постеров, развешанных по квартире. иногда чонхан говорит жуткие вещи вроде «я хочу выйти замуж за чхве сынчоля», и чан начинает активно волноваться за душевное состояние своего хёна. дивана у чонхана в квартире нет, зато есть старенький, но довольно мягкий футон. они укладываются на нём рядом, чонхан каждые пять минут то накидывает на ноги покрывало, то снова сбрасывает, а в конце решает просто накрыться и высунуть голую бледную ступню наружу. — вот тот высокий мне нравится больше, — говорит чан, после пары минут пристального залипания в экран. — как его зовут? — ким мингю. он хороший и глупый, но ни в какое сравнение не идёт с сынчолем. — хён, я знал, что у тебя плохо со зрением, но правда. чонхан вскидывает брови — выглядит достаточно угрожающе, но у чана есть дурная привычка испытывать судьбу. — мингю даже читает круче, — бормочет он себе под нос, но так, чтобы чонхан точно услышал. чонхан слышит — и реагирует мгновенно: хватает чана за локоть и тащит на себя, так что чан оказывается лежащим у него на коленях. поза сама по себе уязвимая, а учитывая, что это чонхан из всех людей на свете… чан представляет, что следующая секунда может превратиться в тысячелетие боли. — чан-и, тебе себя вообще не жалко, да, — спрашивает чонхан ласково, а потом лупит чана по заднице. не сильно, но болит всё равно, чан ёрзает и вертится угрём, но чонхан держит крепко — и довольно смеётся где-то над чановой макушкой. — хён, ай, ну что ты делаешь, ты же не можешь любить этого своего сынчоля больше меня, — воет чан, и следующий шлепок оказывается даже сильнее предыдущих. чана тащит вперёд, и он утыкается лицом чонхану в тёплое бедро, затянутое в мягкие домашние штаны. — а ты когда-то был таким чудесным ребёнком, — бубнит чонхан и бьёт ещё раз. чан зажмуривается. как-то совсем внезапно ему становится даже жарче, только это вообще не с погодой связано, это совсем другое— промежутки между шлепками становятся медленнее, и чан напрягается, поджимается. рука чонхана замирает у него на бедре, и чан тихо всхлипывает, потому что ему хочется ещё, ему хочется больше— чонхан сталкивает его с себя, смотрит каким-то растерянным взглядом. его щёки кажутся совсем тёмными от румянца. — чан-и, — как-то неуверенно зовёт он, а чан боится встретиться с ним взглядом. он хватает край покрывала и тянет его на себя, чтобы хоть как-то прикрыть вставший член. вот пиздец.