мы не целовались

в затылок печёт так, будто туда приложили нагретый на костре камень. сунён поводит плечами, поправляя сползсшую набок футболку. взмокший от пота ворот липнет к горячей коже, но это почти приятно. лето вокруг такое жаркое, яркое, влажное — у сунёна кружится голова, хотя, может, это от солнца. тень сокмина скользит над садом, он летает совсем невысоко, заворачивая крупные плавные петли. сунён приставляет ладонь козырьком ко лбу, пытаясь разглядеть сокминово лицо, но видит только тёмный силуэт на фоне голубого, будто пластмассового, неба. летние каникулы плавно перевалили за середину — даже не верится, кажется, они только недавно садились на поезд, чтобы покинуть хогвартс. сунён уже успел загореть — и сгореть тоже, искупаться в речке неподалёку, поссориться с садовыми гномами, прячущимися под сокминовым крыльцом... поцеловать сокмина — наверное, тысячу раз, а сунёну всё равно мало. солёные горячие дни — большую их часть сунён проводит с сокмином за домом, у них всего одна метла на двоих, поэтому они меняются каждые полчаса. в самом начале они честно пытались проехаться вместе — залетели в мамины розовые кусты, чему она совсем не обрадовалась. она отчитывала их полчаса, наверное, а сокмин стоял чуть ссутулившийся, виноватый, но всё равно улыбающийся сунёну. сунён не боится говорить "я тебя люблю" или "мне хорошо с тобой", сокмин совсем не умеет делать больно — конечно, когда выпускает из рук биту для квиддича. он отзывчивый, искренний, громкий, он так влюблён в сунёна, что это огромное чувство заняло бы все подземелья гринготса и всё равно вылилось, хлынуло бы наружу. иногда кажется, что сунён спит, что всё это — сладкий сон в летнюю ночь, и сунён на самом деле никогда не брал сокмина за руку, не шептал ему на ухо, не щёлкал его по красивому острому носу. сокмин снижается кругами и мягко опускается на траву рядом с сунёном. он тоже сильно загорел, и сунён засматривается на его открытые плечи, блестящие от пота. — будешь кататься или посидим? — спрашивает сокмин, падая рядом. сунён сразу же тянется к нему, цепляется за его пальцы. сунён не может его не трогать — это просто мучительно. сокмин улыбается ему и наклоняется, чтобы боднуть сунёна в лоб. — полежим, — отзывается сунён, и тянет сокмина с собой на траву. ему в спину впивается какой-то камушек, и сунён неловко ёрзает, пытаясь его выколупать. сокмин сам начинает играться с его пальцами, и у сунёна внутри разливается какое-то глупое и нежное чувство. какие же они дураки. сокмин ёрзает ближе, обнимает сунёна, он, наверное, чувствует, какая на том мокрая от пота футболка. лежать так даже жарче, но сунён не отстраняется — он бы провёл так следующие десять лет без каких-либо сожалений. родинки на лице сокмина сегодня кажутся даже отчётливей, чем обычно — сунён подаётся вперёд, чтобы поцеловать их, каждую, а сокмин только жмурится и тихо смеётся. сунён бы сказал, как он счастлив, только горло противно сжимается — так бывает, когда он паникует или собирается заплакать. ему и хочется плакать, потому что не бывает так хорошо, не бывает, чтобы с ним— — мы могли бы жить здесь вместе, — говорит сокмин. его голос не дрожит, но он нервничает, сунён понимает это каким-то шестым, только-о-сокмине чувством. это не вопрос и не предложение, скорее просто — просто возможность, и сунён кивает, потому что ему нравится эта мысль. — твои гномы будут в ярости, — бормочет он, заулыбавшись, и пытается сморгнуть набежавшие на глаза слёзы. сокмин на долгое мгновение сжимает его в своих руках, и сунён издаёт какой-то ужасно постыдный звук — то ли ойканье, то ли просто всхлип. — вы друг другу ещё понравитесь, — обещает сокмин, и в его словах столько надежды-надежды-надежды на будущее, которое у них обязательно будет— — и моя мама уже от тебя без ума. сунён смеётся и целует его в подбородок.