мы не целовались

от боли темнеет перед глазами. сунён даже не дёргается, только сжимает кулаки, пока ногти не впиваются в ладонь. немного отрезвляет. сунёну не надо гадать, в чём дело, не надо оборачиваться, чтобы знать, что там вону, злой, вымотанный, красивый. сунён не хочет оборачиваться, не хочет его видеть, пусть он уйдёт, а ещё лучше — исчезнет, чтобы сунёну больше никогда не было так больно. к несчастью, это так не работает. сунён выдыхает, с трудом разжимает кулаки и кладёт ладони на стол. к его прохладной поверхности хочется прижаться щекой и зажмуриться, но здесь вону, а вону это всегда проблемы. — прости. знакомый голос, только интонации непривычные, чужие слова. вону не привык извиняться — тем более перед сунёном, но он кажется искренним. сунён опускает голову, отросшая чёлка повисает перед глазами шторой. лишь бы не встретиться взглядом. в груди — ноет, тянет, плачет, сунён ненавидит эту штуку и многое бы отдал, чтобы эта нитка наконец лопнула. быть привязанным к вону — физически и чувственно — сунён когда-то мечтал об этом, а когда получил, что хотел, всё покатилось в ебаный ад. — нормально, — давит из себя сунён, хотя это неправда, и они оба знают об этом. изнутри обжигает разочарованием — как будто по рёбрам плеснули кислотой, и сунён, зашипев, всё-таки оборачивается и бросает на вону гневный взгляд. — как насчёт того, чтобы отстать от меня? — цедит он сквозь зубы. вону пожимает плечами. — ты же знаешь, что не могу. знает, сунён всё знает, знает также, что и сам не сможет отстать от вону, потому что их, чёрт возьми, всегда будет тянуть друг к другу, как бы далеко они ни были. это чутьё, это зов сердца, и сунён уже устал просить его заткнуться. — ничего не выйдет, — устало говорит сунён. вону молчит, но потом его ладонь ложится сунёну на плечо, и этот жест — сунён не знает, как трактовать его. он прячет лицо в руках — сутулится страшно, конечно, но плевать, это уже не изменит ничего ни для него, ни для вону. — ненавижу тебя, — шепчет сунён — и верит в то, что говорит. вону мычит что-то себе под нос, а потом гладит сунёна по шее, по щеке и подбородку. сунён никогда не ассоциировал его руки с лаской — только с тычками и затрещинами, может быть, поэтому у него чувство, что он сейчас заплачет. в какой-то момент сунён перестаёт понимать, где и что болит, перестаёт различать, где чья боль, — не остаётся ничего, кроме вону и его холодных с улицы пальцев. горло схватывает, будто захлёстывается вокруг шеи верёвка, а сунён всё пытается то ли вдохнуть, то ли сглотнуть рвущийся наружу всхлип. господи, как он устал, как долго вообще может продержаться человек, прежде чем рехнётся окончательно, когда его ежесекундно разрывает между своими и чужими эмоциями, когда он перестаёт понимать, чего хочет больше, убить или поцеловать— — я тебя тоже ненавижу, — говорит вону, а потом наклоняется и целует сунёна в висок, и это как осколок далёкого счастливого детства, который сунён благополучно забыл и наконец вспомнил. — вот поэтому мы и соулмейты. он торопливо уходит, а сунён так и остаётся сидеть, застывший и потерянный, с нежным горящим пламенем в груди.