мы не целовались

кружку сунён серьёзно хочет разбить, когда только приходит домой. вертит её в руках, колупает этикетку на дне, но в итоге не решается — может, становится жалко денег, может, становится жалко себя. кружка прячется между других таких же, чуть выцветших после посудомойки, с принтами из марвел, с фоткой шайни из 2008го. сунён не предпочитает её другим и не боится брать в пальцы, и если это не доказательство того, что он окей, то тогда что. джунхви присылает ему купон на кофе в старбаксе, словно извиняясь за то, что его лучший друг мудак. сунён сам виноват, что с ним встречался. знал ведь, на что шёл. в принципе, вону тоже никогда не обманывался, да? сокмину сунён не рассказывает — он вообще планирует держать это в себе до последнего, только не проходит и дня, как все их знакомые знают, что сунён с вону расстались, знают даже почему и, кажется, гораздо лучше самого сунёна. чонхан набирает бесконечные голосовые, он звучит устало, ласково и немного разочарованно, сынкван предлагает поужинать, мингю присылает фоточку собаченьки, сокмин пытается дозвониться, но сунён сбрасывает его звонки один за другим. вону меняет аватар в какао, и сунён удаляет его контакт к чёртовой матери. кружка повисает на кончике его пальца, гладкие жёлтые края, белое нутро, кольцо ручки — сунён не решается, как не решился на тысячу других вещей до. может быть, где-то между звонков, сообщений и чёртовых кружек сунён даже плачет — об этом, конечно же, никто не узнаёт. сокмин бросает звонить, вместо этого приезжает, появляется у сунёна на пороге встревоженный и нежный, с каплями дождя в растрепавшихся волосах. “ветер?” спрашивает сунён, и сокмин делает шаг вперёд, чтобы обнять его. сокмин такой же высокий как вону, но он теплее и мягче, он добрее, и сунён хочет влюбиться в него, хочет перекрыть одно чувство другим, как заплаткой. “я волновался” теряется где-то в сунёновой макушке. сунён всхлипывает и сминает сокминову рубашку под курткой нервными, усталыми пальцами. сокмин жмётся к нему щекой, выбритой, улыбчивой, с этой родинкой, бормочет своё “хён-хён-сунён-хён”, и сунён целует его куда-то в челюсть, мокро — и, наверное, больше от слёз, чем он чего-то другого. “не боли, хён”, просит сокмин, и сунён кивает, потому что не может объяснить, что это не про болит-не болит, это про то, что вону был и остался, а сунён пытается делать вид, что его никогда не существовало. сокмин находит его губы в темноте, целует мягко, будто спрашивает разрешения, а сунён жмётся ближе, лижет сокминов рот, трогает языком. раствориться, спрятаться, утонуть — думать о глупостях, которые ещё предстоит совершить, а не о тех, которые уже сделал и, по-хорошему, давно должен был бы забыть. сокмин гладит его по голове, целует в плечо и шею, сунён выдыхает ему на ухо, выдыхает так, будто наконец отпускает, будто разжимает пальцы и роняет кружку на пол. “поцелуй”, просит сунён, “поцелуй меня, сокмин-а”, просит сунён, и сокмин целует, обнимает, сокмин любит каждым прикосновением, и сунён мажет слезами его щеку и рубашку. может быть, он зовёт вону, сдавленным влажным голосом, зовёт как человек, ещё не проснувшийся от кошмара. сокмин сжимает его в своих руках и целует за ухом — от этого сунён совсем обмякает, будто проколотый иголкой шарик. в полумраке коридора и не разобрать, наверное, какое заплаканное, опухшее у сунёна лицо — во всяком случае, в это хочется верить. сокмин отдаёт сунёну пакет из кондитерской, их пальцы сталкиваются, переплетаются, расходятся. сунён заглядывает в пакет — там круассаны, кажется, и капкейки, сунён заглядывает сокмину в лицо, светлое, грустное, хорошо знакомое, и думает, как хорошо было бы позвонить вону.