мы не целовались

Почему ничего не получается, почему они не работают, хотя обязаны — так заведено чёртовой вселенной. Почему из лучших друзей они превратились не в соулмейтов, а в это — что-то болезненное и злое, что-то уставшее и замученное. Почему они не слышат друг друга, почему если разговаривать, то на повышенных тонах, почему-почему-почему? Сунён вздрагивает, когда слышит звон ключей и в коридоре тихо захлопывается дверь. Шаги, шелест куртки, снова шаги по коридору и до самой кухни. Свет не включает — бродит, кажется, цепляется за что-то, включает воду, пьёт? Сунён прикрывает глаза и слушает, всем телом впитывает звуки в ночной квартире, тихой как после грозы. Тихий звон — поставил стакан. Сунён гадает, какая у него поза, какое выражение лица. О чём он думает? О Сунёне? Наверное, о Сунёне. Они всегда думали друг о друге — неважно хорошее или плохое. Может, встать и пойти к нему? Прокрасться коридором, ступая босыми ногами по прохладному полу, подойти сзади и обнять? Или, если он будет стоять лицом к двери, потянуться к нему и надеяться, что он ответит тем же? Сунён прячет лицо в подушку — ткань ещё сырая, надо же было так разрыдаться. Он шмыгает носом, и кажется, что Вону на кухне замирает на долгую секунду и на квартиру снова обрушивается удушливая тишина. Нет, он здесь, Сунёну это не снится. Вону снова выходит в коридор, проходит мимо ванной и останавливается у полуоткрытой двери в их комнату — Сунён успевает заметить его нечёткий силуэт перед тем, как зажмуриться. Как же страшно — вечер закончился руганью, они наговорили друг другу совершенно мерзких вещей, и Сунён не знает, что теперь будет, будет ли вообще хоть что-нибудь. От одной мысли, что в один день они не заговорят, Сунёну становится тошно. Проебать дружбу из-за каких-то букв и перспективы большой и чистой любви? Сунён на это не согласен. Вону ступает тихо-тихо, Сунёну сначала кажется, что он просто ляжет спать, но нет — он останавливается у кровати Сунёна, а потом выдыхает совсем рядом. Его лицо — Сунён может почувствовать его тепло так близко, что наверняка можно к нему потянуться рукой или даже губами, но Сунён только плотнее сжимает веки и пытается дышать ровно. Трусливый-трусливый Квон Сунён. Ладонь касается щеки — Вону проводит пальцем Сунёну под самым глазом, там кожа ещё горячая и солёная от выплаканных за вечер слёз. Горло сжимает спазмом, и Сунён боится, что сейчас из него вырвется что-то ужасное и окончательное, и Вону уйдёт и, если вернётся, то только за вещами. Вону склоняется над ним, накрывает его собой, и Сунён не уверен, на что это больше похоже — на клетку или дерево, спрятавшее его за своими ветвями. Вону целует его у самого уха, в лоб, гладит по волосам, а потом отстраняется и быстро встаёт — будто и не было. Слышно, как он стягивает с себя одежду, а потом забирается в свою постель, и Сунён хочет позвать его, сказать «останься», но не может выдавить из себя ни звука, даже самого жалкого всхлипа. Вспышкой голубого сквозь веки загорается экран телефона — наверное, Вону проверяет будильник, а потом темнота вновь проглатывает их, и Сунён, кажется, снова начинает плакать. Я люблю тебя, хочет сказать Сунён, но получается только кусать губы. Завтра — он скажет это завтра. И на этот раз не даст Вону уйти, пока тот не услышит.