мы не целовались

третья неделя карантина казалась похожей на сон. чихун много работал, плохо ел, пропускал звонки от родителей и чонхана. он перестал открывать шторы и все дни слились в один бесконечный сумрачный вечер. который день болело сердце, противно и навязчиво ныло в груди. с этим не было смысла идти к врачу — особенно сейчас. чихун слишком хорошо знал, в чём было дело, и ненавидел себя с ещё большим рвением, чем делал это раньше. он так любил сидеть дома, в тишине своей комнаты, нарушаемой лишь мерным гудением ноутбука, а сейчас это превратилось в пытку. страшно хотелось на улицу, к людям — он бы даже согласился на поход в торговый центр, только бы не было так тихо и одиноко. иногда он слышал звуки, доносившиеся из соседних квартир — голоса, смех, приглушённую музыку, но было чувство, что всё это ему только кажется, что ничего и никого уже не существует. он наконец-то остался совсем один. шесть новых песен — чихун и не знал, что в нём столько всего накопилось. слова высыпались на бумагу, на экран — чихун устал от бесконечных букв, бегущих перед глазами. тексты были тоскливые и нежные, перечитывать их было страшно, но очень-очень нужно. ничего из этого он так и не решился сказать тогда, а сейчас— сейчас было слишком поздно. в начале февраля, когда всё по-настоящему закончилось, они ещё строили робкие планы на встречу. поговорим потом, сказал чихун — и по иронии судьбы это были его последние слова. может быть, в тот момент он ещё верил в то, что говорил — кто знает? по лицу мингю, такому родному и хорошо знакомому, он в кои-то веки не смог ничего прочитать. времени на то, чтобы думать о том, кем они были и кем быть перестали, просто не было. чихун работал без выходных, чихун плохо ел, чихун не выходил из дома, и лицо мингю, такое родное и хорошо знакомое, очень быстро начало забываться. потом случилась вся эта штука с эпидемией-пандемией, карантином и перегруженной новостной лентой. все планы пришлось отложить на неопределённый срок. тревога грызла его изнутри злыми мелкими зубами, то и дело предательски сжималось сердце. что дальше? билось в голове большими красными буквами. никто не знал. вместе с карантином чихун лишился одной из подработок — времени на мысли стало больше. иногда он закрывал глаза, и видел какие-то картинки из прошлого или фантазии или чёрт знает что это вообще такое— ему так часто виделось растерянное, размягшее от грусти лицо мингю. ему так хотелось, чтобы мингю его поцеловал. где ты сейчас? что с тобой? это все обычно о нём волновались — чихун не хотел заботиться о себе. только теперь всё поменялось, он места себе не находил, хотел позвонить даже, но сдержался. не проверял его профиль в инстаграме, не искал его на фотках общих знакомых. боялся, что мингю заболел, что ему плохо, а чихун об этом даже не знает, не может помочь— ловил себя на этом и злился — до слёз злился, до ревущего от боли сердца. плохо спал. половина мыслей начиналась с “когда всё закончится”. устрою отпуск и съезжу на чеджу, схожу в любимый сульчиб, обниму чонхана — всё в таком духе. пока что он продолжал сидеть взаперти, наедине с самым страшным чудовищем на свете — самим собой. сердце болело, замучило, задолбало. в тонкую щель между штор лился тусклый, рыжеватый свет. чихун не знал, который час. позабытый ноутбук затих, его экран потух. чихуну казалось, что его упаковали в огромную коробку и положили пылиться на дальней полке. он заморгал, словно пытаясь проснуться от тяжёлого мучительного сна, выпрямился в кресле. потревоженный ноутбук вновь зашелестел, зажжужал, и чихун с облегчением выдохнул. жизнь, пусть и неохотно, но вновь пришла в движение. он открыл пустой документ и долгую минуту просто гипнотизировал его, занеся руки над клавиатурой. потом, буква за буквой, собрал первое слово. потом ещё одно. сердце сдавило от болезненной, нежной тоски. господи, он столько всего должен был сказать.