Создатель

– А в этой беседке мой прадедушка сделал предложение моей прабабушке, – великодушно поведал Лиам, поднимаясь по скрипучим ступенькам. Зейн следовал за ним по пятам, наступая на те же скрипучие части, чтобы услышать тот же самый звук. Ему нравилось повторять за создателем, что бы он ни делал. Беседка, которую ему показывал Лиам, была старой: краска давно облупилась, дерево местами потрескалось и ссохлось, но в ней совершенно невероятнейшим образом пахло сиренью. Она пышно цвела вокруг нее. Казалось, протяни руку, и сможешь отломить ароматную нежно-лиловую ветку. Свежие ветви сирени появлялись в комнате Зейна каждый день, и теперь он понял откуда — здесь было столько кустов, что хватило бы на десять лет вперед. Малик вообще заметил, что для каждой комнаты полагались свои цветы. В столовой всегда стояли розы — они находились в центре стола, и их тонкий запах был прекрасным аккомпанементом любой трапезы. На рабочем столе в кабинете создателя неприхотливо устроилась календула, а в его спальне всегда находилась ветвь белоснежного жасмина. Гостиная, освещенная солнцем, радовала высокими подсолнечниками, вдоль коридора устроились прекрасные лилейники. А, заглянув как-то в спальню мистера Томлинсона, Зейн получил по носу, зато увидел скромные садовые ромашки. Оказавшись на улице, Зейн понял, что цветы не появляются волшебным образом — их выращивают в саду. – Что значит «сделал предложение»? – спросил он с интересом. Лиам вздрогнул от неожиданности и перевел взгляд на свое любопытное создание, отрываясь от своих мыслей. Он как раз вспоминал, как утром снял с шеи Зейна последний шов — Пейн начал с ног, чтобы Малик привык, не боялся и не дергался, провоцируя случайные ранения — и отошел назад, любуясь своей работой. Шею Зейна и другие конечности теперь опоясывали красноватые полосы, но скоро они должны были стать почти незаметными. Лиам очень долго экспериментировал с мазью и, наконец, создал практически идеальную формулу для выведения шрамов. Во-всяком случае, он был почти уверен, что изобретенная им мазь сработает. Малик старался не шевелиться, пока Пейн осторожно обрабатывал его кожу жирноватой мазью. Он слабо представлял, как работает это изобретение, но доверился создателю, понимая, что должно случиться что-то хорошее. И мазь очень быстро высохла, а Зейн смог одеться под бдительным присмотром создателя. Теперь он и пуговицы мог застегивать самостоятельно и даже сегодня утром намазал ломтик хлеба маслом, ничего не уронив и не испачкавшись. Лиам сказал, что гордится им. У Зейна не было резона ему не верить — уж очень широко улыбался создатель, наблюдая за ним. Перед тем, как выйти на улицу, Зейну пришлось несколько минут выслушивать заботливое кудахтанье Луи, пока последний застегивал ему пуговички на манжетах, на которые Зейн не обратил внимание. Но, наконец, когда его размашисто причесали и даже сбрызнули чем-то вонючим, Малик смог пересечь порог и увидеть, что находится за пределами особняка. В первые мгновения Зейн чуть не ослеп. Пребывание снаружи разительно отличалось от выглядывание в окошко. Было много солнца, куда больше, чем проникало в гостиную, и был легкий ветер, и были различные запахи, и был волнующий шум листвы. У Малика даже голова закружилась, и он просто растворился во всех этих цветах, звуках и запахах, пытаясь понять, что ему нравится больше из всего этого бесконечного великолепия. В это время Лиам уже ждал его на террасе. Он держал в руках трубку, из которой шел дымок. Периодически он прикладывался к ней губами, тогда из его рта тоже вырывался дым. Зейн вспомнил, как мистер Томлинсон огрел создателя свернутым полотенцем, когда увидел, что тот достал трубку в игровой, пока он объяснял Зейну в чем разница между пулом и снукером — они как раз играли в бильярд — и засмеялся. Лиам был так добр. Он показал ему все-все, включая старый курятник, где не было кур, и псарню, где не было псов, и конюшню без коней. Зейн подумал, наверное, так и должно быть, но Лиам объяснил, что ему пришлось избавиться от хозяйства, чтобы не тратить время и силы, а вот постройки сносить не стал, все еще лелея надежду о светлом будущем. Они как-то очень хорошо друг друга понимали, иногда даже без слов. Зейну изредка даже не нужно было задавать вопросы, чтобы Лиам понял, что его интересует. И вот они уже в беседке после долгой прогулки по саду, и Зейн, кажется, спрашивает его, что значит «делать предложение». – Это предлагать человеку провести с тобой остаток жизни, делить горести и радости, поддерживать друг друга и заботиться, – объяснил Лиам, пытаясь не предаваться воспоминаниям. У его семьи была длинная история, он даже в школу ходил в рубашке с фамильным гербом, очень сильно гордясь этим фактом. Однако больше, чем он любил свою некогда большую семью, Пейн на самом деле обожал свой родной край. Не то чтобы он был таким красивым, если говорить о природе или достопримечательностях, нет. Но с ним у него было связано множество приятных воспоминаний. Ему нравилось играть с деревенскими детьми, нравилось бегать в поля, где колосья были даже выше, чем он, и лежать там, наблюдая за огромными облаками, он любил подолгу прогуливаться по саду, гладить лошадь по доброй морде, иногда ездить верхом. Он знал, кто где живет, и все были ему рады — маленький Пейн был само обаяние. Потом ему пришлось уехать, чтобы получить образование, но каждый день, корпя над учебниками и опытами, Лиам думал о доме. Поэтому он был так рад возможности вернуться, чтобы помогать тем, кого так сильно любил. Тем более, Рут и Никола за это время успели выйти замуж и уехать, и особняк он нашел в немного обветшалом состоянии. За ним присматривал старый друг отца — его потрепали война и жизнь, и он не мог делать это в полной мере. – А ты будешь делать мне предложение? – спросил Зейн. Лиам немного стушевался. Было видно, что вопрос на самом деле застал его врасплох. Как было в тот раз, когда Малик спросил, почему ему нельзя появляться в приемной в будние дни. – Я и так собираюсь заботиться о тебе до конца жизни, – медленно проговорил Пейн, пытаясь понять, что это значит для него самого. То, что колыхнулось внутри, не на шутку его озаботило. – Для этого не нужно... э-э... оформлять отношения, – добавил он, наконец. Зейн будто бы задумался. Его мозг усиленно пытался наковырять что-то важное среди массы сведений, которые Зейн успел получить за прошедшее время, в основном, из одного источника. – Потому что мы пойдем под монастырь? – уточнил он с некоторым подозрением. – Что? – растерялся Лиам. – Мистер Томлинсон говорит, что у нас проблемы с финансами, и ты собираешься подвести нас под монастырь, – без тени смущения сообщил Зейн. Лиам с некоторой ревностью почувствовал, что влияние напарника на его создание слишком велико. Намного больше, чем полагалось. Было бы куда приятнее, если бы Малик повторял его фразы. Но это, конечно, не имело особого значения. Все знают, что речь формируется в зависимости от того, в каком кругу находится человек и какие книги читает. Когда он познакомит его с местными жителями, речь Зейна станет более плавной, и в ней будет куда меньше странных фразочек с оттенками цинизма и «житейской мудрости». Тем более, в последнее время у него появилось немного свободного времени, чтобы больше общаться с Зейном и самостоятельно его обучать всему необходимому. – Мистер Томлинсон много болтает, – качнул головой Лиам. – Проблемы с финансами — это не так уж и плохо. То есть... я хочу, чтобы ты понимал: большинство вещей в мире имеют нейтральную окраску. Для нас проблемы с финансами — это плохо, потому что мы лишимся нашего большого дома и сада, – сказал он. – А вот для государства это отличный шанс присвоить себе наше имущество. Зейн немного склонил голову и слегка нахмурился, как бывало обычно, когда он строил логические цепочки. – А когда мистер Томлинсон случайно разбил бутылку рыбьего жира, для меня это было хорошо, потому что я не хотел его пить, а для него плохо, потому что ему пришлось убирать, а его и так все время эксплуатируют? – осторожно предположил он. «Держу пари, последнюю часть предложения ты тоже услышал у мистера Томлинсона», – подумал Лиам, качая головой. – Да, – согласился он. – Это и в самом деле то, о чем я говорил. Ты все умнее с каждым днем, Зейн. Я очень горд. – Спасибо, – от души улыбнулся Малик, показывая белые ровные зубы. – Мне нравится учиться. У создателя, – добавил он довольным голосом. Лиам улыбнулся в ответ и сел на скамеечку, которая скрипнула под тяжестью его тела. Сирень еле слышно шумела ветками, распространяя тонкий приятный запах. От Зейна с утра тоже пахло сиренью — уж очень стойко этот аромат впитался в его комнату. Малик пристроился рядом, положив руки на колени. Он выглядел очень нетерпеливым в этот момент. Лиаму внезапно взгрустнулось. Наверное, Зейну искренне хочется все узнать и изведать, понять, чем одно отличается от другого, познакомиться с новыми людьми, ведь мир, конечно, не ограничивается особняком. Ведь это захолустье — не Лондон с его возможностями, высшим обществом, мощенными дорогами... И людей здесь намного меньше. Пока, разумеется, есть, что показать, есть, что посмотреть. Но потом все иссякнет, и нужно будет как-то готовить Зейна к путешествию, в которое он, словно Алиса, должен будет отправиться сам. Он даже смог представить его в пальто с высоким воротником, в широкополой шляпе, ведь Европа до сих пор не отличается гостеприимством, с небольшой дорожной сумкой в руке, быть может, в крупную клетку. Вот Зейн стоит на вокзале, возможно, курит, ожидая свой поезд, а сердце волнуется и неистово бьется, предвкушая дальнюю поездку и новые, неизведанные края. Возможно, уже в поезде он, любуясь в окно на меняющийся пейзаж, начнет писать ему письмо о том, что вполне удачно добрался до столицы и с нетерпением ждет всевозможных приключений. Или что поиски себя начаты вполне успешно, а в конце припишет пару строчек для Луи — что-то вроде того, что он носит шарф, как тот и просил — чтобы последний не волновался. – Мне, с одной стороны, хочется показать тебя всему миру, а с другой... они ведь заберут тебя у меня. И что я буду делать? – спросил Лиам, с нескрываемой нежностью разглядывая красивый профиль Зейна. Наверное, он больше спрашивал у себя, чем у Малика, потому что вряд ли Зейн на самом деле мог знать ответ на этот риторический вопрос. Впрочем, Зейн как всегда смог его удивить. – Пойдешь по миру с протянутой рукой? – предположил он. – Проводи меньше времени в компании мистера Томлинсона, очень тебя прошу, – сказал Лиам, даже не пытаясь улыбнуться. Зейн несколько раз кивнул. – Нет, я о другом, – вздохнул Пейн. Его взгляд устремился куда-то вдаль. – В мире много разных людей. Не все будут добры к тебе. Будет много испытаний. И шансов. И когда-нибудь тебе нужно будет уйти. И что мне тогда делать? – повторил он с сожалением. Малик опустил голову. Он чувствовал себя странно, будто Лиам сказал что-то приятное и отталкивающее одновременно. Конечно, он был плохо подготовлен к подобным ситуациям и совсем не знал, как реагировать. Это заставляло Зейна чувствовать себя глупцом. – Создатель хочет, чтобы я ушел? – наконец, спросил он. Казалось, Зейн испытывает подобие страха. Лиам не помнил, чтобы кто-то так переживал из-за разлуки с ним. Даже сестры выражали куда меньше грусти, когда он уезжал учиться. Им всем не терпелось начать свою жизнь, взрослую, со своими ответственностями, ошибками и возможностями. И это было правильно. Их нельзя было в этом винить. Он и сам уехал именно поэтому. Поэтому он и вернулся. – Нет-нет-нет, конечно, нет, – сказал Лиам, протягивая руку и приподнимая его прекрасное смуглое лицо за подбородок. Все внутри в очередной раз колыхнулось. Нет, он создал настоящее чудо. Такое чудо не смог бы сотворить даже бог. – Я говорю о том времени, когда ты сам захочешь меня покинуть. – Я никогда не захочу! – воскликнул Зейн и взглянул на него с обидой. У него неприятно резануло в глазах, неприятно сдавило в груди, неприятно закололо на кончиках пальцев. – Я никогда-никогда-никогда не захочу покинуть создателя! – выдохнул он с неприязнью. Лиам еле-еле смог отпустить его гладкий подбородок, слегка задевая фалангой среднего пальца бархатную шею. – И что, совсем не интересно, что там, за забором? – спросил Лиам, мягко улыбаясь. – Я и так знаю, что за забором, – ответил Зейн недовольно. – Там пиво, футбол и распутные женщины. Лиам от души расхохотался. – Что ж, у тебя был очень осведомленный учитель в этих делах, – фыркнул он. Его все еще немного трясло от смеха. – Нет, за забором не только это, – немного успокоившись, заметил Пейн. – Там целый мир, свобода, неограниченные возможности. Ты сейчас этого не понимаешь, но когда поймешь... О, Зейн, боюсь, я не дождусь от тебя и весточки. Зейн попытался понять, что такого может ожидать его за забором, что он не то что покинул бы создателя, но даже не стал бы ему писать, но так ничего и не придумал. Ему было совершенно очевидно, что ничто на свете не может так сильно увлечь его. Создатель, наверное, волнуется за него. Конечно, он ведь осведомлен о всех опасностях этого мира, вроде тощих облезлых крыс с голыми хвостами-веревочками, только больше, поэтому так переживает за него. И вот это уже было очень приятно. – Я думал создатель ничего не боится, – проговорил Зейн, взглянув на Лиама с любопытством. Внезапно для себя Малик понял, что ему очень нравится светлое, широкое лицо создателя, обычно лучащееся добротой и неподдельным вниманием ко всему, что он делал. И еще то, как звучит его голос, когда он понижается. И это было одним из самых увлекательных его открытий. Он почувствовал себя несправедливо радостным и довольным, как было в тот вечер, когда Луи готовил шоколадный пудинг и разрешил ему пробовать в процессе сладкие ингредиенты, облизывать перепачканную в шоколаде ложечку, макать в остатки шоколада ломтики белого хлеба... – Потерять тебя я очень боюсь, Зейн, – признался Лиам. – Я очень боюсь, что ты прекратишь быть моим созданием и вырастешь настолько, что перестанешь нуждаться во мне, – добавил он, вкладывая в это что-то сокровенное. Наверное, только тот, кто создал что-то столь же прекрасное, смог бы понять его в полной мере. – Я очень боюсь больше никогда не увидеть свое отражение в твоих глазах, – Лиам почувствовал, что у него начинают заметно покалывать щеки, и удивленно откинулся назад. – Боже, а я ведь и в самом деле с тобой флиртую! Пейн воскликнул это так удивленно, что Малику показалось, он об этом сожалеет. – Но это ведь хорошо, да? – быстро спросил Зейн, дергая коленями. Ему от чего-то совсем не сиделось на месте, но он не решился встать. – Мне нужно как-то тебе ответить? – А что бы ты хотел мне сказать? – внезапно для себя спросил Лиам. Это было так странно — волноваться из-за того, что он мог бы услышать. Зейн задержался взглядом на его лице. – Что я хочу провести с тобой остаток жизни, делить горести и радости, поддерживать тебя и заботиться о тебе, – подумав, проговорил Зейн. – Это правильный ответ?