Создатель

Зейн открыл глаза и несколько раз моргнул, прежде чем взгляд сфокусировался, а его самого рывком усадили — он сразу узнал руки создателя. Малик очнулся не на полу, в холле, где он упал, а на столе, в уже знакомом ему подвале, куда его обычно не пускали ни создатель, ни наставник, потому то там были очень ценные и довольно хрупкие предметы, которые Зейн мог случайно испортить по незнанию. Самая ближняя лампа не горела, и Зейну показалось, так уже бывало раньше, потому что это был тот самый стол, на котором он лежал тогда, в первый раз. К тому же, потом создатель крепко-крепко обнял Зейна, и его голос звучал очень ласково и даже немного растроганно, будто случилось что-то весьма хорошее. От создателя приятно пахло лекарствами и сухими травами, его руки стискивали очень сильно, не так, как он обнимал обычно, когда у него было хорошее настроение, а так, что руки Зейна оказались прижаты к телу, и он не мог обнять Лиама в ответ — а ведь так было принято, объяснял ему мистер Томлинсон. Зейн издал звук, обозначающий, что ему нечем дышать, и Лиам поспешно отстранился, но его ладони невесомо скользнули по рукам Малика, и он сжал его пальцы, слегка встряхивая, будто они чуточку запылились. У Лиама были необычно влажные глаза, непривычно бледное лицо, потому что Зейн привык видеть на щеках создателя возбужденный румянец, особенно, когда он рассказывал что-то про свою работу. Малик подумал, вот теперь им с мистером Томлинсоном уже не придется слушать рассказы создателя, ведь Лиам, похоже, уже нашел для себя хорошего слушателя. Впрочем, Луи часто говорил, рано или поздно доктор Пейн найдет, кому присесть на уши на постоянной основе, а у Зейна обычно не было привычки не верить своему наставнику, ведь в большинстве случаев мистер Томлинсон оказывался прав. Особенно, когда дело касалось создателя, ведь они были знакомы очень давно. – Ты жив, – прошептал Лиам, с облегчением выдыхая, и наклонился близко-близко, так что, Зейн почувствовал странное волнение. У него быстро-быстро забилось сердце, он даже почувствовал его. – Как же я рад, что с тобой все хорошо. Зейн подумал, что, должно быть, испытывает несправедливое чувство, потому что создатель был занят в кабинете с молодой женщиной, а теперь сидит с ним в темном подвале, потому что он вдруг упал на пол посреди дня. Но все-таки создатель не сердился. Создатель будто радовался, хотя Зейну казалось, что радоваться абсолютно нечему, потому что он постоянно чинил Лиаму различные неудобства, а доктор Пейн все равно продолжал настаивать, что он уникален и неповторим. – Почему? – тихо спросил Зейн, опуская взгляд на их руки. Ему вдруг показалось, было бы справедливо, если бы создатель захотел избавиться от него, как от той крысы, которую мистер Томлинсон долго гонял. – Почему я рад? – удивленно переспросил Лиам. Создание медленно кивнуло. – Потому что я переживаю за тебя. Ты ведь очень дорог мне, Зейн, – объяснил Пейн. – Ты дороже мне всех на свете. Зейну почудилось, именно этого он и добивался, когда задавал вопрос «почему?», и почувствовал себя самым настоящим обманщиком, хотя внутренности наполнились приятным волнительным теплом. Но создатель так точно понял, что Малик хотел бы услышать, и Зейн подумал, мог бы Лиам сказать это только для того, чтобы порадовать его. – Правда? – уточнил Зейн, кусая губы. Его ресницы недоверчиво дрогнули. – Ты ведь не говоришь это просто так, правда, создатель? Лиам опешил, удивленный этим внезапным вопросом, потому что раньше Зейн все воспринимал на веру, со странным детским энтузиазмом, волнующим до глубины души. Конечно, он был бы рад обучить Зейна критическому мышлению — это было бы очень полезно для Малика в будущем — но все-таки Лиам надеялся, что уроки подобного толка будут интересны Зейну еще не скоро, и у него была бы возможность еще немного понаблюдать за наивным блеском в глазах его прекрасного создания. – Конечно, правда, Зейн, – заверил его Лиам. У него почему-то заплетался язык. – Почему ты сомневаешься? – Сегодня, когда я вошел, создатель обнимал девушку, – помедлив, проговорил Зейн, нерешительно взглянув на Лиама и снова опустив глаза. По какой-то причине Зейну было тяжело выдерживать взгляд Лиама. Будто Зейн обрел знание, что он его не достоин или это взгляд на самом деле предназначался совсем не ему. Но создатель всегда был добр с ним. Он всегда говорил: «Ты можешь рассказать мне все, что угодно, даже если это кажется тебе несерьезным или слишком серьезным», объяснял даже самые простые вещи, и Зейн чувствовал, что на самом деле может поделиться с ним этим, даже несмотря на то, что он чувствовал что-то неприятное, негативное по отношению к девушке, которую создатель обнимал в кабинете. Правда, Лиам сказал, что он для него дороже всех на свете. А Лиам никогда ему не лгал. Значит, и он сам не мог утаивать от него что-то. Это было бы не честно по отношению к создателю. – Мне показалось, я увидел что-то, что не должен был видеть, – тихо сказал Зейн. – Ты смотрел на девушку и никогда не смотрел так на меня. Может, я помешал чему-то, – Лиам поспешно помотал головой. – Но мне показалось, что так. Когда я шел из кабинета, было ужасно. Такое странное и на самом деле кошмарное чувство, вот тут, – Зейн дотронулся до своей груди. – Очень тяжелое и сильное, как будто сжали рукой и надавили. Мне стало совсем невыносимо, – признался Малик чуть тише. – И потом... потом вот здесь, – Зейн коснулся своего горла. – Здесь стянуло, и мне стало тяжело дышать. Мне показалось, что я больше тебе не нужен. И потом в глазах стало совсем темно. Лиам готов был убить себя. Ему хотелось растерзать себя, уже потому что Зейн только помыслил о том, что больше ему не нужен, или о том, что его могла заинтересовать какая-то женщина настолько, что Зейн перестал бы быть для него дорог. А уж от одной мысли, что глубокие карие глаза Зейна, которые он сам выбирал для него, могли больше никогда не открыться и ввалиться внутрь, а покрасневшие от волнения щеки могла навсегда сразить мертвенная бледность, Лиаму становилось не по себе. Он не мог представить, что прекрасные губы Зейна могут посинеть, а смуглая кожа ссохнуться и обтянуть скелет, словно старый мешок. Ведь он его создатель. И именно он несет за него ответственность. За каждый его шаг, каждый вздох и каждое слово. За все, что так или иначе связано с Зейном. И, конечно, если бы сердце Зейна остановилось от волнения, это была бы именно его вина. Но хуже, чем вина — смог бы он жить, осознавая, что больше никогда не услышит его голос, никогда не отзовется на нежно-трогательное «создатель»? Лиам не мог себе такого представить. И не хотел. – Прости, что заставил тебя так себя чувствовать, Зейн, – сказал Лиам, нежно касаясь его щеки. – Я совсем не хотел её обнимать. Просто она споткнулась, а я придержал её, но только чтобы она не упала, – объяснил Пейн. – И мне просто показалось, что она споткнулась специально. Поэтому я и посмотрел так внимательно. Но я никого не хотел бы обнимать так сильно, как тебя, Зейн, – Лиам мягко коснулся губами его лба. Малик поднял глаза. У него все перевернулось внутри, как те песочные часы в кабинете создателя, с которыми можно было баловаться, когда пациенты не приходили. И в горле пересохло. Но не так, как днем. Приятно пересохло. И стало совсем тепло. И запредельно волнительно. – Что значит, это прикосновение? – спросил он, с внутренним трепетом. Грудь изнутри будто иголочки кололи. Щекотно и весело, как если бы вдруг захотелось смеяться. И дыхание стало таким прерывистым, словно в гортань положили что-то теплое, как солнечный лучик. – Это значит, что ты для меня куда важнее, чем кто бы то ни было, – объяснил Лиам, ласково улыбаясь. – Ты можешь наклонить голову, чтобы я тоже так сделал? – спросил Зейн. Почему-то ему показалось, что создатель может не позволить. Лиам улыбнулся еще шире. Когда он улыбался, у него было совсем красивое лицо, словно его что-то подсвечивало изнутри. Впрочем, Зейну лицо Лиама нравилось всегда, даже когда он хмурился, читая газету или разбирая свои бумаги. А бывало, он сердился, играя в бильярд или ища запропастившиеся куда-то инструменты, но даже тогда Зейн не мог оторвать от него глаз. Он вообще не любил, когда создатель скрывался из виду. Но ночью приходилось закрывать глаза и спать, а днем создатель часто принимал пациентов в кабинете, и его нельзя было отвлекать, потому что лечить больных — очень важное занятие, требующее полной отдачи и повышенной концентрации. – Ты чудо, – сказал Лиам, потрепав Зейна по волосам, и покорно наклонился, чтобы Зейн поцеловал его в лоб. Малик постарался поцеловать его совсем аккуратно и невесомо, словно что-то могло произойти, если бы он переборщил. Но его волнение сошло на нет, когда создатель взял его за руку и не сильно сжал её, показывая, что все прошло хорошо. – Ты не ел с утра, и я не хочу, чтобы ты снова упал в обморок, – проговорил Лиам, указывая свободной рукой наверх. – Пора нам с тобой поужинать, верно? – Ух, мистер Томлинсон, наверное, очень сердит на меня, – Зейн поежился, вспоминая хмурые брови наставника. – Я не смог доделать пирог, хотя он лично мне его поручил. Создатель неуловимо поменялся в лице. – Тебе не о чем волноваться,– сказал он, заботливо помогая Зейну слезть со стола. – Мне кажется, мистер Томлинсон уже нашел на кого рассердиться. – На молочника, – кивнул Зейн. – Мистер Томлинсон накануне говорил, что он плохо моет бутылки. – Если бы на молочника, – задумчиво произнес Лиам, когда они поднимались по лестнице. Зейн подумал, что мистер Томлинсон, конечно, мог злиться еще и на любопытного соседа, который все время гулял мимо их забора и как бы случайно заглядывал за ограду, но об этом создатель знал и сам, потому что Луи с заметным негодованием говорил об этом почти каждое утро. Обед прошел в странном молчании. Зейну очень хотелось разговаривать, потому что он чувствовал себя очень радостным после всего, что рассказал создатель, и с удовольствием ел вкуснейший ужин. Ему казалось, он сильно проголодался, что было не удивительно — Зейн не ел с самого утра, пропустил ланч, обед и чай, а такое для него было в новинку. Мистер Томлинсон был необычно тих и молчалив, ковырялся в тарелке с отсутствующим видом, будто не он приготовил этот чудесный ужин, и даже не накричал на него, когда Зейн случайно пролил соус на скатерть и стал незаметно растирать его пальцем. Он даже не набросил на пятно салфетку — Зейну вообще показалось, что Луи не увидел этого происшествия, хотя обычно мистер Томлинсон был всеведущ. Создатель тоже ел без особого удовольствия, не нахваливал еду, как обычно, и вроде как оставил в тарелке половину порции, чего раньше никогда не делал. Лиам всегда говорил, что нужно уважать труд Луи и доедать все до конца. Тем более, у них пока не было животных, которым можно было бы отдавать объедки. Зато Луи любил вслух помечтать о хозяйстве и домашних животных, которые будут куда благодарнее всяких заносчивых врачей и их нелепых созданий, и пользы от них, конечно, будет намного больше. Мистер Томлинсон также тихо убрал посуду со стола и, без предисловий, подал чай. На сладкое он все-таки сделал пирог из голубики, и Зейн немного устыдился. – Прости меня, пожалуйста, – сказал он, когда мистер Томлинсон появился в столовой со своим великолепным пирогом на красивой тарелке. – Я, правда, пытался доделать пирог, но у меня ничего не получилось. – Всякое бывает, – негромко отозвался Луи, самопроизвольно разрезая пирог на равные части. – Главное, что ты в порядке и сейчас хорошо себя чувствуешь. Зейн удивленно посмотрел на создателя, но тот вел себя так, будто ничего не произошло. Неужели он не заметил, что с мистером Томлинсоном что-то не так? Пирог Лиам, впрочем, все-таки доел, но в такой же странной тишине, которая начала напрягать Зейна. Он все порывался спросить, что происходит, но боялся нарушить молчание, из-за которого ему становилось трудно дышать. Будто создатель и наставник молчали не просто так. – Мне нужно поговорить с Зейном, – наконец, сказал Луи, ловко убирая тарелки из под десерта. Похоже, Луи не замечал, сколько на столе крошек, потому что смахивать их со скатерти мистер Томлинсон не стал. На создателя он даже не посмотрел, будто его вовсе не было в комнате. – Хорошо, – Лиам встал, заложив руки в карманы, и посмотрел на Зейна, который пребывал в полнейшем недоумении. Он впервые видел, чтобы создатель и наставник так холодно обращались друг с другом. – Если что, я в кабинете, – предупредил он. Похоже, эта фраза тоже предназначалась ему. Зейн подумал, что обычно Лиам идет после ужина отдыхать в гостиную или игровую комнату, но спрашивать ничего не стал. Все сегодня и так было слишком странно и непонятно. – Ладно, – сказал Зейн, провожая создателя глазами, пока он не скрылся из виду, и перевел взгляд на мистера Томлинсона, который продолжал возиться с грязной посудой. – О чем поговорить? – Минутку, – сказал Луи, исчезая на кухне. Когда он вернулся, у него в руках был шоколадный бисквит, покрытый шоколадной глазурью, красиво украшенный шоколадными цветами и щедро посыпанный шоколадной крошкой. Зейн заерзал от предвкушения, вдыхая чудесный аромат — слюна мгновенно собралась во рту, а ведь он только что съел порцию чудесного пирога. Томлинсон, будто не замечая волнения Зейна, придвинул к нему торт и аккуратно вложил в руки вилку и нож. – Ешь. – Спасибо! – радостно отозвался Малик, тут же набивая щеки тортом. Мистер Томлинсон часто готовил разные вкусности, но настолько прекрасный торт приносил впервые. В нем было прекрасно все, от нежного шоколадного бисквита до густой и очень сладкой шоколадной прослойки. – Ой, а разве не нужно поделиться с создателем? – вдруг устыдился Зейн, застывая с набитым ртом. Изо рта выпало немного бисквита. – И ты сам разве не хочешь кусочек? В тайне Зейн, к своему стыду, надеялся на отрицательный ответ. – Нет, это не для создателя и не для меня, – отозвался Луи, устало присаживаясь рядом. Обычно он сидел напротив, мельком подумал Малик, но ужин уже закончился, поэтому можно было сидеть на любом месте, даже на месте создателя. Зейн косился на Луи краем глаза. Торт был очень вкусный, и он почти полностью завладел его вниманием. Зейн никак не мог оторваться от него, хотя только что плотно поужинал да и пирог с голубикой тоже был потрясающим. И, если раньше Зейн не мог сказать, какой десерт ему нравится больше всего, то теперь он точно определился. Луи вздохнул и зачем-то несколько раз похлопал себя по коленям. Обычно он выражал неодобрение, когда кто-то делал подобные вещи, например, вертел руками в разные стороны, дергал ногой или постукивал кончиками пальцев по крышке стола. Томлинсон даже мог в воспитательных целях стукнуть по макушке свернутой в трубочку газетой, чтобы неповадно было. Впрочем, иногда Луи позволял себе вещи, которые запрещал другим — например, стучал рукой по радиоприемнику, и Зейн подумал, что не стоит обращать на это внимание. – Вкусно? – спросил вдруг Луи, напряженно замирая. Зейн радостно закивал. – Очень, – жизнерадостно согласился Малик. – Это самый лучший торт, который я когда-либо ел. Конечно, этого было мало, чтобы похвалить такой прекрасный торт, но Зейн не мог сказать фразу подлиннее, продолжая жевать — а мистер Томлинсон не очень любил, когда кто-то говорил с набитым ртом в его присутствии. Впрочем, создатель как-то объяснил, что это не только некрасиво, но еще и не безопасно, поэтому к замечаниям Луи стоит относиться внимательно. – Хорошо, – кивнул Томлинсон, облизывая пересохшие губы. – Хорошо. Налить тебе еще чай? – Нет, спасибо, – Зейн покачал головой и еще раз покосился на наставника. Он был не очень веселый. – Точно не хочешь кусочек? – Нет, нет, я ведь для тебя приготовил, – повторил Луи, к большой радости Зейна, и решительно выдохнул. – В общем, я уезжаю, – сказал он. – Я знаю, – ответил Зейн, уплетая торт. – В субботу на рынок за кормушками для зеленых и сухих кормов в курятник. Он все запомнил, потому что Луи взял его с собой в старый курятник, и они вместе мерили его, смотрели, что нужно заменить, докупить, починить или построить. Мистер Томлинсон даже разрешил Зейну подняться по лестнице и все исследовать, предварительно проверив её на прочность. А еще он сказал, что позволит Малику выбрать цвет краски для внутренних стен курятника. Это настолько сильно обрадовало Зейна, что он потом весь день пересказывал создателю свои впечатления. Луи нетерпеливо постучал пальцами по коленке. – Нет-нет, за поддонами придется поехать тебе и Пейну, – сказал Томлинсон быстро. – И не берите первые попавшиеся, а сначала пройдите по всему рынку и узнайте, где дешевле и прочнее, понятно? – Зейн кивнул. Луи уже объяснял ему, как надо вести дело на рынке, и он постарался запомнить с первого раза. – А я уезжаю в Лондон. Насовсем. В первые мгновения Зейну показалось, что он ослышался, а потом ему резко расхотелось есть торт. Рот странно стянуло, будто туда попала противная, пыльная паутина. Вкус шоколада показался ему вязким, как влажная земля на клумбе. Он вытер перепачканные шоколадом губы тыльной стороной ладони, задней мыслью понимая, что сегодня ему за это совсем ничего не будет. – Зачем? – спросил он, как ему показалось, глупым голосом. – Чтобы там жить, – объяснил Луи. Зейн пытался понять, не происходил ли что-то с лицом Луи, но наставник выглядел спокойным. – Улажу кое-какие дела и, наверное, поеду куда-нибудь за границу. Говорят, в Северо-Восточной Азии довольно хорошо. Научусь готовить сладкие рисовые колобки... – Это потому что я сегодня упал? – спросил Зейн быстро. Сердце снова застучало очень быстро, но не так, как в случае с создателем. На этот раз это было совсем неприятно. – Я больше не буду. Я не нарочно это сделал, честно, – добавил Малик. – Я ведь хорошо себя вел до этого момента... Конечно! Все дело в этом глупом падении, которое испортило всем сегодняшний вечер. Ведь до сегодняшнего дня Луи не хотел покидать этот дом. Он думал о курятнике, о том, как приведет в порядок их заросший сад, о починке забора, о гардинах, крыше и о других хороших вещах. И он не говорил, что хочет уехать в противный Лондон и не менее противную Северо-Восточную Азию (или как там её?). Луи как-то странно улыбнулся. Губы вроде поднялись вверх, но уголки все равно были опущены вниз. Между бровями залегла морщина, которая появлялась обычно, когда мистер Томлинсон сердился. Но, когда Луи сердился, он обычно повышал голос, а сейчас наставник был очень спокоен. Пожалуй, он звучал даже немного устало. – Нет, нет, дело не в этом. Ты действительно хорошо себя вел, – Луи глубоко вздохнул, будто у него в груди что-то застряло. – Просто мне нужно уехать. – Ты обещал, что останешься! – воскликнул Зейн с негодованием. – Ты сказал, что сводишь меня на футбол, ты обещал, что так будет! Он почувствовал себя обманутым и несправедливо обиженным, как если бы создатель внезапно запретил бы ему трогать вещи в его кабинете или сказал бы, что Зейн больше не может гулять в саду. Он никогда раньше не кричал, но сейчас почему-то не мог говорить тихо. – Иногда люди по глупости обещают то, что совсем не могут выполнить, – сказал Луи. Зейну не понравилось его спокойствие. Как будто мистера Томлинсона совсем не волновало, что он собирался уехать от них навсегда и что они больше не будут все вместе играть в бильярд, карты и шахматы (у Зейна пока относительно неплохо получалось только первое), слушать радио и то, как создатель мучает флейту. Ему казалось, лучше бы мистер Томлинсон вдруг начал кричать или топать ногами, а не вел себя так, будто совсем ничего не произошло. Потому что для него, наверное, ничего не произошло. – За что ты нас ненавидишь? – спросил Зейн с обидой. – Зейн, я... – Луи тяжело выдохнул и как-то очень нервно убрал назад волосы, хотя они ему совсем не мешали. – Зейн, я Вас не ненавижу. – Ненавидишь! – крикнул Зейн и снова поразился звучанию своего голоса. Он звучал непривычно громко. Настолько, что Малик услышал что-то похожее на звон, отразившийся от стен и потолка. – Нет, не ненавижу, – сказал Луи, но Зейн подумал, если бы это было на самом деле так, мистер Томлинсон сказал бы ему, что приличные люди не кричат, как какие-то дикари. Луи как будто прочитал его мысли, потому что он мягко дотронулся до его плеча. – И, пожалуйста, не кричи, ты ведь не обезьяна-ревун? Зейн не почувствовал себя успокоенным. Будто в другой ситуации мистер Томлинсон щелкнул бы его по носу или бы отвесил легкий подзатыльник. И, конечно, нажаловался бы создателю. А сейчас это выглядело так, будто он сказал это, потому что должен был. А так ему, конечно, все равно, будет Зейн кричать, как обезьяна, или нет. Будет ли создатель знать об этом или это останется их тайной. – Тогда почему ты уезжаешь? – спросил Зейн. – Потому что я не могу больше здесь жить. Это место тяготит меня, солнышко, – сказал мистер Томлинсон. Зейн подумал, мистер Томлинсон никогда его так не звал. Да и не назвал бы, будь он в своем уме. – И твой создатель тоже. Мы договорились с ним кое о чем, а он не сдержал обещание. Поэтому и я не сдерживаю свое обещание и уезжаю в Лондон, – закончил он медленно, как будто слова застряли у него между зубов. Зейн уставился вперед себя. У него тряслись ноги. И руки. У него вообще все тряслось. Ему казалось, он теряет что-то важное. Не просто наставника — кого-то, кто сильно заботился о нем, кого-то, кто ругал его не со зла, а из-за большого волнения. Кого-то, кто учил его пинать мяч, застегивать пуговицы и причесываться. Кого-то, кто показал ему, как правильно держать кий, кто объяснил ему, что обозначает каждая карта и рассказал, что случится, если приснился их залитый солнцем садик. Зейн не мог вспомнить это слово. Он чувствовал, что знает его, и оно буквально вертелось на языке, но у Малика никак не получалось его нащупать. Ему казалось, если произнести это слово, произойдет что-то важное, но глупая голова только гудела, будто сейчас лопнет, и не давала ему вспомнить. – Мне больно, – наконец, сказал он. – Только сильнее, чем в тот раз, когда ты меня по лбу стукнул. Так сильно у меня еще никогда не болело. И еще я совсем не знаю, где именно болит, – пожаловался Малик. – Кажется, что везде. Луи посмотрел на него с жалостью и, пожалуй, с той же болью, но Зейн не заметил этого. Он так и смотрел вперед себя. – Прости меня, Зейн, – Луи наклонился и поцеловал его в макушку. Это вроде как обозначало, что Зейн для него очень важен, но Малик не чувствовал этого. – Я буду писать тебе письма, присылать тебе красивые открытки. Полевых цветов тебе засушу, – пообещал он. Зейн подумал, Луи уже много чего ему пообещал, что никак не собирался выполнять. – А ты будешь отвечать мне, хорошо? – Нет, – резко сказал Зейн. Луи посмотрел на него грустными глазами, но Зейну все равно хотелось ему нагрубить. Пусть ему тоже будет плохо, как им с создателем. Пусть Луи тоже неприятно жжет в груди. – Не хорошо. Мне не нужны твои письма! И открытки твои мне совсем нужны. И цветы тоже. И торт мне твой не нужен. Ты злой! – крикнул Зейн. – Я не хочу тебя видеть! Вообще никогда-никогда! – Ох, Зейн, – Луи крепко обнял Малика, устраивая подбородок на его плече. – Солнечный мой лучик. Я тоже буду скучать. Зейн почувствовал, как глаза наполняются влагой. Он очень хотел толкнуть Луи и очень хотел не делать этого. Он очень хотел крикнуть еще что-то, но слова застряли в горле. Или это было что-то другое, набухшее, словно ком шерсти, мешающее говорить и глотать, причиняющее сильную боль — но так хотя бы было понятно, где именно болит. Правда, Зейн предпочел бы, чтобы нигде не болело. – Приедешь ко мне в гости, – шепнул Луи, мягко укачивая его. – Только один, без доктора Пейна. А я тебе Лондон покажу, – он сказал слово Лондон так, будто оно обозначало весь мир, но Зейн чувствовал, что уже ненавидит это место всем сердцем. – Потом, как обоснуюсь где-нибудь в Азии, обязательно тебя к себе приглашу. – Не хочу в твой Лондон. И в Азию твою не хочу, – сказал Зейн. У него сильно защипало в глазах, как в тот раз, когда Луи доверил ему резать лук. – Не хочу, чтобы ты уезжал. – Тут уж ничего не поделать, – ответил Луи, вытирая Зейну слезы с лица. – Ну, все, не надо плакать, – добавил он. Зейн подумал, что Луи должен был сказать: «Перестань ныть сейчас же», вместо того, чтобы так с ним разговаривать. – Ты торт свой будешь доедать? – спросил Луи непринужденным голосом. – Не хочу торт, – капризным голосом сказал Зейн. Он не понимал, как этот торт мог казаться ему вкусным несколько минут назад. Теперь он казался ему ужасным, красивые шоколадные цветы вызывали отвращение, а любимая шоколадная крошка совсем не вызывала у Зейна аппетита. Луи поправил ему волосы, выпрямил воротник, разгладил складки на рубашке и придирчиво осмотрел. – Тогда умывайся и иди спать, – решительно сказал Луи. Эта интонация немного успокоила Зейна. Будто Луи совсем не собирался покидать их с создателем, а еще долго будет распоряжаться и следить за порядком. Он взглянул на наставника с надеждой. – Ты ведь не скоро уезжаешь? – спросил Зейн, шмыгнув носом. – Завтра утром, – ответил Луи. Зейну показалось, у него внутри груда острых камней, и они противно скребут друг об друга. – Поезд отправляется рано, ты будешь спать в это время. Ну, иди-иди, глаза-то уже слипаются, – поторопил он, ласково похлопывая Зейна по плечам. – А я вымою посуду. Зейн все еще очень сильно хотел нагрубить, но язык споткнулся, и он сказал что-то другое, жалкое и жалобное, но рвущееся откуда-то изнутри. – Можно я помогу? – спросил Зейн. – Пожалуйста. Когда я еще смогу тебе помочь? А ты обещал, что меня научишь всему. Несколько секунд Луи молчал. Зейн уже подумал, сейчас он снова прогонит его спать, но мистер Томлинсон только вздохнул. – Я мою тарелки, а ты вытираешь, – распорядился он. – И только попробуй что-нибудь уронить.