Создатель

Зейн все никак не мог успокоиться. Он лежал на боку, разглядывая ветку сирени, одиноко стоящую в большой вазе на столе. Лепестки с нее немного осыпались и довольно жалко свернулись на крышке стола, словно высохшие личинки — они с Луи видели такое на подоконнике в полуразвалившемся крыле, когда мистеру Томлинсону взбрело в голову взять из нежилых комнат еще один стол для библиотеки. Сезон сирени уже заканчивался, и Томлинсон посоветовал Малику выбрать себе другие цветы для спальни, чтобы они оживляли атмосферу его комнаты, при этом не контрастируя, но Зейн так и не смог определиться. Ему не хотелось, чтобы что-то в его жизни менялось. У него был прекрасный создатель, лучше всех создателей на свете, добрый, заботливый, красивый, ведущий себя с ним так ласково, будто он сделан из чего-то хрупкого, такой удивительный, такой славный, что Зейн никак не мог перестать поражаться ему. У него был замечательный наставник, хлопотливый и внимательный, опекающий его, как... Зейн так и не смог вспомнить слово и снова испытал что-то похожее на досаду. Возможно, Лиам или Луи даже произносили его уже, но у Зейна совсем вылетело из головы. Зато Зейн вспомнил, как наставник в первый день купал его. Он так грубо чесал его мочалкой и сильно тер мылом, что Малику казалось, с него сейчас кожа слезет клочьями. Зато он потом был чистым и от него очень приятно пахло, и Зейн вскоре выяснил — все, что делает мистер Томлинсон, так или иначе, ведет к положительному результату, даже если в начале кажется, что это не так. Малик услышал негромкий, но очень четкий стук в дверь и с некоторым волнением крикнул: «Войдите», чуть-чуть приподнимаясь на подушках. В комнату, на его счастье, заглянул создатель — он все еще был в своей обычной одежде, и Зейн заподозрил, что Лиам все это время был в своем кабинете. Наверное, и с мистером Томлинсоном он не виделся — после того, как они закончили с посудой, Луи сказал, что пойдет собирать вещи. – Я подумал, ты, наверное, не можешь уснуть, после... мм... разговора, – участливо сказал Лиам. Зейн почувствовал себя польщенным — внимание создателя действовало на него странным образом, совсем не так, как внимание мистера Томлинсона. Как-то более волнительно. – Вот и заглянул. Зейн внимательно всмотрелся в лицо создателя. Он был спокоен. Немного мрачен, но все же спокоен, будто с чем-то смирился. Это напомнило Зейну спокойствие мистера Томлинсона во время разговора в столовой. Возможно, Лиам знал. Возможно, они обговорили это заранее. Во-всяком случае, он не был удивлен, будто Луи предупредил его намного раньше, чем Зейна. Это могло случиться, пока он был без сознания. Или даже еще раньше. Возможно, еще в курятнике, когда Луи говорил, что позволит ему выбрать краску, это обозначало, что ему теперь все равно, как будет выглядеть участок создателя. Или когда Малик дернул за нитку на одной из кружевных салфеток, и она распустилась, Луи велел ему просто собрать пряжу в моток, не ворча при этом, что Зейн вечно сует руки куда не надо и все портит. Значило ли это, что ему теперь неважно, как выглядит дом создателя, потому что он больше не собирался там жить? Потому что он не хотел больше видеть его и Лиама? – Почему он уезжает от нас? – спросил Зейн. Он был рад, что Лиам пришел к нему. Чувство боли после разговора с мистером Томлинсоном никуда не ушло, напротив, тяжесть в груди все нарастала и нарастала. И ни о каком сне точно не шла речь. – Потому что хочет, – ответил Пейн. Он аккуратно сел на край кровати и погладил Зейна по голове. – Иногда желания других людей не совпадают с нашими, и мы ничего не можем с этим поделать. Это нормально. Нам стоит принять их выбор, если мы на самом деле дорожим этими людьми, – объяснил он. – Ты ведь дорожишь мистером Томлинсоном? Зейн понуро опустил голову. Он очень хотел сказать: «нет», потому что внутренности снова стянул узел обиды и негодования. Как Луи может бросать их на произвол судьбы? Уезжать и даже не плакать при этом? Луи, которого Зейн знал, был эмоциональным, громким и очень живым человеком. Он должен был негодовать на них и уезжать именно поэтому — потому что они с создателем сильно его рассердили или очень провинились перед ним. Или это могла быть вынужденная поездка, но тогда он должен был говорить, как сильно не хочет их бросать на произвол судьбы и как много еще дел в особняке. Но эта тишина — та, что была за ужином, и та, что осталась между ними, даже когда Луи позволил Зейну помыть вместе с ним посуду — единственное, что мистер Томлинсон готов был дать им, вместо себя. И все-таки Зейн не мог сказать, что возненавидел Луи после этого. Не того человека, который перемазал ему лицо глазурью и несколько минут над этим смеялся. – Дорожу, – сквозь зубы выдавил Малик. У него чуть снова слезы не навернулись. – Но почему он тогда не принял наш выбор? – спросил Зейн требовательно. – Мы же не хотим, чтобы он уезжал. Разве он не должен остаться ради нас и всегда быть с нами? – Он знает, что я буду заботиться о тебе, а ты будешь заботиться обо мне, – мягко сказал Лиам, запуская руку в волосы Зейна и взъерошивая их. – И мы без него не пропадем, пусть нам и будет очень тяжело. Тогда как здесь ему будет... не комфортно. Зейн пытался не думать о руке в его волосах. – Что ты сделал, создатель? – спросил он осторожно. Лиам невольно замер. У него было странное лицо, будто он только-только проснулся, а до этого самозабвенно думал о чем-то другом, далеком и очень личном, и, казалось, вполне логичный вопрос Зейна застал его врасплох. – Мистер Томлинсон сказал мне, что ты вроде как не сдержал свое обещание, – объяснил Зейн. Хотя это было сказано мельком, Зейну показалось, это была самая важная часть их разговора. – Что же ты сделал не так? – Я пообещал, что он будет в безопасности, – спокойно ответил Лиам, медленно покачав головой. – В зоне комфорта. Теперь он устроил обе руки у себя на коленях, сцепив их в замок, и Зейн испытал подобие разочарования, потому что ему нравилось, когда создатель гладил его по голове. И еще ему нравилось, когда создатель держал его за руку. И, конечно, когда создатель обнимал его. И тот странный жест, когда он тепло и нежно коснулся губами его лба, казался Зейну также очень приятным. – Пообещал, – осторожно повторил он. – И не починил забор? «Если бы дело было в заборе», – чуть не сказал Пейн, но только головой покачал, грустно усмехаясь. – Не совсем так, – ответил Лиам. – Имеется в виду немного другая безопасность. Безопасность, которая у тебя в голове, – объяснил он ему. Зейну показалось, что создатель смеется над ним. Или опять рассказывает какую-то «профессиональную шутку», которую Зейн не мог понять в силу отсутствия ученой степени. Иногда мистер Томлинсон очень сильно смеялся над подобными вещами, а иногда хмурился и говорил Лиаму, что он круглый идиот. В такие моменты Зейн обычно пытался понять, где именно создатель круглый, но так и не приходил к каким-то логичным умозаключениям — ему казалось, Лиам выглядит очень красиво. – У меня в голове ничего нет, – решительно заявил Зейн, дотрагиваясь до своего лба и несильно постукивая. Он вспомнил, как однажды Луи постучал его по лбу костяшками пальцев и сказал: «Тук-тук! Кто там?», и Зейн всерьез обеспокоился, что «там» на самом деле может кто-то жить, вроде насекомых, залетающих в ухо. Но Томлинсон быстро его успокоил, заявив, что у Зейна там приятная пустота. – Вот тут ты ошибаешься, Зейн, – Лиам улыбнулся. Эта улыбка немного отличалась от его обычной улыбки. Зейн был уверен, что видит её, только когда они остаются вдвоем, и ему было очень приятно. – У тебя есть мозг, – торжественно заявил доктор Пейн. – Он и управляет твоим телом. – А я думал телом управляю я, – поразился Зейн и снова дотронулся до своей головы. Теперь он обладал странным знанием о некоем мозге, но не совсем понимал, что ему с этим делать. Возможно, стоило сообщить мистеру Томлинсону, что никакой приятной пустоты у него в голове точно нет. Если, конечно, Луи вообще интересны подобные вещи. Раньше Зейн с полной уверенностью мог заявить, что мистеру Томлинсону интересно то, что он рассказывает, несмотря на то, что Луи слушал его, параллельно снимая кожуру с картошки или пришивая воротничок к рубашке, язвительно комментировал каждое его слово или вовсе смеялся над ним. Если Зейна волновало что-то серьезное, Луи даже отрывался от своего занятия и принимался объяснять ему, что к чему. А сегодня он даже не зашел пожелать ему доброй ночи. – Ты расскажешь мне сказку? – спросил Зейн, видя, что создатель собирается уходить. Лиам бросил на него быстрый взгляд через плечо. – Сказку? – переспросил он, поднимая брови. Зейн почувствовал себя смущенным. – Помнишь, ты предлагал тогда, в первый раз, – объяснил Зейн, чувствуя, как щеки и кончики ушей теплеют. – Когда меня создал. Лицо доктора Пейна тронула странная улыбка. Он вспомнил, как Зейн был напуган в день своего появления на свет. Даже не хотел закрывать глаза. И все время звал его, чтобы убедиться, что Лиам никуда не ушел, и Пейн в тот момент серьезно рассматривал вариант заночевать у него в спальне. Зейн спросил его, исчезнет ли он завтра? Зейн спросил, может ли он не проснуться? Этот страх не казался Лиаму глупым. Лиам боялся того же. Если бы Малик вдруг не проснулся, Пейн, наверное, впал в безумие. И, наверное, закрыл бы кабинет. – Хорошо, – Лиам осторожно устроился рядом уже лежа, и Зейн подвинулся ближе, устраиваясь головой у него на груди. Ему сразу стало тепло и уютно. Впрочем, Лиаму тоже было очень удобно. – Сказка, так сказка. – Погоди, – быстро попросил Зейн. – А за руку можешь взять? Пожалуйста, – быстро добавил он. Зейн-то, конечно, знал, что стоит быть предельно вежливым, если о чем-то просишь, но где-то в глубине души он надеялся, что Лиам и так бы взял его за руку. Ему казалось, это было бы очень славно. И значило бы что-то важное. – Могу, – кивнул Лиам, нащупывая его руку и осторожно переплетая их пальцы. Они подходили друг другу идеально, они были одинаково теплыми. Свободной рукой Лиам приобнял Зейна за поясницу, прижимая поближе к себе. Так ему казалось еще уютнее. – В общем, когда-то давно, в одной далекой-далекой стране жил молодой принц, – подумав, начал Пейн. Зейн хотел спросить, кто такой принц, но потом вспомнил, что Луи уже объяснял ему это, когда показывал старые монеты с профилями монархов. – Он был веселым и жизнерадостным человеком, любил ходить в театр и танцевать. Еще он хотел стать хирургом и очень много трудился, чтобы его мечта исполнилась. Он обучался у лучших мастеров своего дела, в свободное время корпел над книгами, чтобы узнать как можно больше, – в голосе Лиама можно было ясно различить теплоту. – Однажды — это произошло еще пока он учился — принц встретил другого принца, который хотел быть фармацевтом, и они полюбили друг друга. – Как это «полюбили»? – спросил Зейн с неподдельным интересом. – Они привязались друг другу и стали заботиться друг о друге, испытывая сильное влечение и даже некоторую зависимость, – объяснил Лиам. – Они не представляли друг без друга свою жизнь. И идеально дополняли друг друга во всем. Зейн испытал странное чувство восторга, приятно щекочущее в животе и выше. – Как мы с тобой? – уточнил Малик воодушевленно. Лиам вздрогнул и внимательно посмотрел на Зейна. Ему стало намного труднее думать, когда он понял, что Зейн не вкладывал в эту фразу скрытого смысла. Не так, как София, намекающая, что в его доме не хватает уюта, или другие деревенские женщины, не стесняющиеся говорить о якобы искре между ними или вещах похуже. Нет, Зейн совсем ничего в это не вкладывал, кроме истины. Кроме того, что чувствовал на самом деле. – Да, как мы с тобой, – согласился он и наклонил голову, чтобы коснуться губами вихрастой макушки. Зейн очень радостно выдохнул ему в грудь, и Лиаму вдруг захотелось поцеловать его. Но не в лоб, не в щеки и не в нос (хотя, конечно, и в них тоже), а в губы. Наклониться к нему, сладко собрать с его губ зачатки дыхания, почувствовать его вкус, тепло обхватить его губы своими, ощутить, как каждый квадратный дюйм его лица становится горячим... Лиам тяжело вздохнул и попытался собраться с мыслями. – А потом, однажды, у принца-фармацевта сильно заболел брат. Брат — это человек, которого создали те же люди, что и тебя, – пояснил Пейн, увидев непонимание на лице Зейна. – Ему понадобилась операция, и проводить её должен был принц-хирург, – тоном рассказчика проговорил Лиам. – Это был его первый опыт после того, как он окончил обучение. И, хотя он сомневался, принц-фармацевт убедил его, что у него все получится, – по голосу Лиама нельзя было понять, что он думает на самом деле обо всей этой ситуации. – Операция длилась несколько часов и закончилась довольно удачно. Пациент пребывал в стабильном состоянии до следующего дня, – Пейн тяжело вздохнул, и Малик понял, что радоваться рано. – На следующий день он скончался, – Зейн еле слышно ахнул. – Принц-хирург испугался, – резко сказал Лиам. – Он подумал, что это, конечно, его вина. – Но это было не так? – с волнением спросил Зейн. Ему совсем не хотелось, чтобы это оказалось правдой. Несколько секунд Лиам молчал. – Нет, такое бывает в медицине, – медленно проговорил Лиам, будто втолковывал это самому себе. – Тем более, это был его первый опыт, – объяснил Пейн. – Но он любил принца-фармацевта и не мог позволить себе быть тем, кто не смог спасти его брата... – И что он сделал? – перебил создателя Зейн и тут же устыдился. – Прости. Я просто хотел знать, принц ведь не оставил это просто так? Лиам, на сколько это было возможно в его положении, покачал головой. – Принц решил сменить личность, – вздохнул Лиам. – Он отказался от титула, уехал в пригород, подальше от Лон... в смысле, в пригород, подальше от далекого королевства, и жил там в полном одиночестве, стараясь не общаться ни с кем из старых знакомых, – в голосе создателя прозвучала неприкрытая жалость. – Принц-фармацевт пытался его найти, но принц-уже-не-хирург попросил их общего друга — принца... мм... зубного врача — передать ему, что он больше его не любит и не хочет видеть никогда в своей жизни. Зейн вздрогнул всем телом, и Лиам мягко погладил его по голове. Он подумал, как должно было быть больно принцу-фармацевту, ведь он потерял не только брата, но и свою любовь. Но еще жальче ему стало принца хирурга, потому что он был вовсе не виноват в том, что с ним произошло. – Принц-уже-не-хирург решил стать абсолютно другим человеком, – сказал Лиам. – Он понял, что больше никогда не сможет заниматься врачебной практикой, поэтому принял решение переехать куда-нибудь в глушь, найти себе жену, вести обычный образ жизни и никогда больше не вспоминать о том, что случилось, – проговорил Лиам, как показалось Зейну, с неодобрением. – Несколько лет он безуспешно пытался привести свою жизнь в порядок, пока его друг — тоже хирург и еще врач общей практики — не разыскал его и не предложил поучаствовать в авантюре. То, каким голосом создатель сказал слово «авантюра», непонятным образом привлекло Зейна, и он, и так полностью поглощенный историей, даже немного вспотел от желания узнать продолжение. – Он пообещал принцу-уже-не-хирургу, что ему больше никогда не придется быть доктором после того, как он поможет ему создать нечто удивительное, – рассказал Лиам. – Могу тебя уверить, это удивительное стоило того. И Принц-уже-не-хирург согласился. Лиам замолчал. – А что случилось потом? – спросил Зейн. – Никто не знает, – после недолгой паузы заметил Лиам. Он мягко расцепил их руки и погладил Зейна по подбородку указательным пальцем. – Возможно, они поссорились и разошлись навсегда, потому что врач общей практики оказался слишком амбициозен и слишком много требовал от своего друга. Возможно, потому что другу принца было больно смотреть, как принц-не-хирург обманывает себя, но он не решался сказать ему об этом до критического момента. Возможно, потому что от самого себя сбежать тяжело, и принц-не-хирург принес всю свою боль с собой. Причин всегда больше одной, – добавил Пейн. Конец истории показался Зейну смутно знакомым. – Это то, в чем заключался смысл сказки? – спросил он. – Причин всегда больше одной? – Да, Зейн, – ответил Лиам. – Это то, в чем заключался смысл сказки.