Создатель

Сквозь щель в плотных, тяжелых занавесках стала пробиваться тонкая полоска солнечного света, и Лиам понял: вышло солнце и настало раннее-ранее утро. Он никак не мог уснуть, хотя Зейн, поворочавшись немного, все-таки задремал, устроившись у него под боком, и засопел так уютно и по-домашнему, что Лиам даже немного разомлел. Но сон все равно никак не шел ему на ум. Пейн намеренно остался в спальне своего создания. Он с самого начала не собирался уходить. Томлинсон еще не уехал, а дом уже казался ему пустым и неуютным. Лиам буквально видел, как разваливается все, что они пытались построить с таким трудом. Нет, не наскоро отремонтированное крыльцо — зачатки нормальной жизни. Надежда на то, что он все-таки не одинокий угрюмый ученый, увлеченный исключительно своей работой и вечно пребывающий в своем мире. С Луи у него все же была призрачная иллюзия более-менее светской жизни, от Луи он узнавал свежие новости, Луи очень великодушно позволял ему быть себе на уме, работать над своим прекрасным созданием, пока все обязанности взрослого человека лежали на его хрупких плечах. Впрочем, как оказалось, Зейн вовсе и не работа. Он скорее ребенок. И обучать его — больше показывать чудеса окружающего мира тому, кого любишь, чем пытаться сделать из него настоящего человека для научных целей. Зейн уже настоящий человек, ровно с того момента, как открыл свои прекрасные глаза и с любопытством взглянул на своего создателя. Зейн уже намного больше, чем просто человек, подумал Лиам, чувствуя странную щемящую нежность внутри. В коридоре неловко поскреблись, и Лиам с подозрением уставился на дверь. «Крысы совсем обезумели», – подумал он, прежде чем догадался, что это Луи. Пейн даже испытал что-то вроде зависти: к нему Луи так легко не стучал. Обычно от его стука с потолка осыпался гипс. Аккуратно поднявшись, чтобы не разбудить недавно уснувшего Зейна, Лиам мягко поцеловал его в лоб и бережно укрыл одеялом, осторожно ступая по ворсистому ковру, надеясь, что под ним ничего не скрипнет. За дверью действительно стоял Луи. У его ног небольшой чемоданчик — тот самый, с которым он приехал несколько лет назад. Лиам помнил, словно это было вчера, в чемодане подшивка научных газет, старые очки в потертом футляре, аккуратно собранный гербарий, пара пластинок и еще какие-то личные вещи, так и оставленные лежать на самом дне чемодана. – Зейн спит, – сказал Лиам, аккуратно притворив за собой дверь. – Могу разбудить, если нужно. – Не надо, пусть спит. Бедняга сильно устал сегодня, – ответил Луи, широким движением почесывая затылок. Было видно, что он пребывает в сильном смятении. – Тем более, мы уже попрощались. Полчаса тебе в дверь молотил, прежде чем догадался, что ты здесь, – Луи знакомым движением постучал себя пальцем по лбу. – Подумал, неловко будет уезжать, даже не попрощавшись, все-таки мы так долго дружили, – Луи покачал головой. – Хотя ты и не заслуживаешь прощания со мной, если уж говорить прямо, – добавил он с сарказмом. Лиам вздохнул. Может, кто другой на его месте и позлорадствовал бы, но ему было неприятно видеть лучшего друга сконфуженным даже после ссоры, если дневное происшествие вообще можно было так назвать. Луи был первым, о ком он подумал, когда ему пришла мысль создать Зейна. И Луи не отказался, несмотря на то, что был в смятении все это время, а идея, если смотреть на нее объективно, была полным абсурдом. Конечно, удаленность особняка от Лондона тоже сыграла свою роль, но Луи был прежде всего другом. И помог ему именно поэтому. Подобную вещь Лиам никогда не смог бы забыть. За такое он всегда был бы благодарен. Он и был благодарен, потому что чудо, созданное им с помощью Томлинсона, мирно спало сейчас в своей спальне. И, если бы не вклад Луи, ничего бы этого не было. – Ну, побаловали и хватит, – проговорил Пейн смущенным голосом и протянул руки. – Иди сюда. Луи зачем-то пнул чемодан ногой и крепко обнял Лиама, будто они очень давно не виделись. В этом усталом объятии Пейн почувствовал все сразу — измученность друга, его смятение, тревогу и беспокойство, растерянность и полное изнеможение. Словно Луи почти полностью истощился и держался из последних сил. И как это он не заметил, что Томлинсон уже давно напоминает огарок свечи, медленно истекающий воском? Видимо, появление Зейна немного его приободрило, но все-таки Луи был похож на механическую игрушку, у которой кончился завод. Эгоистично. В каком-то смысле. Но ведь и Луи таков, что ни за что не покажет, что у него на душе, пока не дойдет до крайней точки. И все-таки следовало догадаться и не позволять этому заходить настолько далеко. Надо было заботиться о нем сильнее, ведь лучшие друзья не растут на деревьях и не появляются из ниоткуда. Надо было заботиться о нем, потому что Луи всегда самоотверженно и беззаветно заботился о других, еще когда они учились в университете. Воровали ли они зубы, пробирались ли тайком на лекции, до которых не доросли, Луи всегда был с ними, даже если не одобрял то, что они делали. Луи всегда защищал их и покрывал, и его глаза горели, когда они все вместе занимались в лаборатории. – Не стоило мне говорить того, что я сказал внизу, – еле слышно пробормотал Томлинсон. У него слезы навернулись на глаза. – Как теперь отвечать за свои слова, если любой исход одинаково пугает меня? – спросил Луи, вытирая мокрый нос о рубашку Лиама. «Конечно, пугает», – подумал Лиам. Томлинсон всегда боялся последствий своих ошибок, того, что влекли за собой его действия. Его нельзя было винить в этом после произошедшего. Но и поощрять тоже не следовало. Они выбрали неправильный путь, все они — вся их компания — делали вид, будто ничего не произошло, но Лиам должен спохватиться. Он должен был убедить его еще тогда — ошибки случаются. Но и Лиам боялся. Боялся ранить лучшего друга, поэтому пытался не поднимать эту тему. Не будь он таким же неопытным юнцом, сейчас ничего бы этого не было. Но все усугубилось. – Ты не сказал ничего ужасного, – ответил Лиам, похлопывая лучшего друга по плечу. – Это я наговорил глупостей, и теперь мне очень стыдно за все это, – признался Пейн. – Я не должен был заставлять тебя принимать пациентов, если ты этого не хочешь. Просто я был весь на нервах, подумал, что Зейн уже не проснется, и сорвался на тебя, а ты этого совсем не заслуживаешь. – Я понимаю, – проговорил Луи, поднимая взгляд. – Я только потом понял, когда сидел наверху с пациентами, как сильно ты переживал, а в подобном состоянии и не такое скажешь. Я просто... я тоже за него волнуюсь, – медленно сказал Луи. У него был смущенный голос. – У меня из близких-то никого не осталось, – Томлинсон горько усмехнулся. – Только ты и вот... вот он. Даже не знаю, как мне его звать, – Луи нервно хихикнул. – Создал-то его ты, а я так, с боку. – А кто сшивал его по кусочкам? – спросил Лиам почти с негодованием, продолжая похлопывать друга по плечам. – И ты научил его почти всему, что он знает, Луи. Был рядом, когда я просто не мог этого делать. Это очень-очень важно, – объяснил Пейн. – Не преуменьшай того, что ты делаешь. Никогда так не делай, пожалуйста, – повторил он решительнее. – Хорошо, – Луи шмыгнул носом. – Хорошо, Лиам. Просто я, наверное, очень устал и совсем не слежу за тем, что делаю и говорю. Лиам покачал головой. События вчерашнего дня раз за разом проносились в голове, словно лопасти ветряной мельницы, и Пейн от души хотел бы стереть все это из памяти, чтобы больше никогда не видеть Зейна лежащим без сознания, а Луи настолько обиженным. Этот день Лиам точно не смог бы себе простить, даже если бы захотел. Но он искренне хотел, чтобы Луи не держал на него зла за произошедшее, если, конечно, мог. Луи имел право сердиться на него. Не только за вчерашнее — за невнимательность, невежество, невнимание к мелочам. За то, что его благодарность была несоизмеримо мала, по сравнению с тем, что Томлинсон делал каждый день. Но до вчерашнего дня Луи был терпелив. Луи заботился о нем так, словно Лиам был его сыном. А должно было быть наоборот. – Прости меня, Луи, – сказал Лиам, тяжело выдыхая. – Прости меня, за все, если сможешь. Но особенно за то, что сорвался на тебя вчера. Честное слово, увидел Зейна лежащим на столе, и в голову что-то ударило. Я просто... никогда в жизни так не боялся, как вчера, – признался он. Луи мягко похлопал его по руке. Это был очень успокаивающий, бесконечно теплый жест, знакомый Лиаму еще с университета, когда их научная кампания с треском провалилась, и Луи единственный не упал духом. Он целый месяц подбадривал его, Найла и Гарри, и, в конце концов, они снова взялись за дело. На этот раз успешно. Этим же жестом Луи успокаивал его, когда они обнаружили восточное крыло полуразвалившимся и обветшалым. Лиам не мог поверить своим глазам — именно в этой части особняка он провел свое детство, и видеть его в таком состоянии было почти физически больно. Луи похлопал его по руке. Луи сказал, что займется этим сразу после того, как приведет в порядок хотя бы более-менее жилую часть. И, когда их чуть не поймали на кладбище поздно ночью, Луи также успокаивал его, заверяя, что сам сходит за фрагментами следующей ночью, чтобы Лиам, если что, оказался вне опасности. У Пейна тогда вся жизнь пронеслась перед глазами. – Это было неправильно, – продолжил Лиам, пытаясь отогнать местами теплые воспоминания. – Я жалею о многом, – заявил он. – О том, что накричал на тебя, о том, что Зейн увидел меня в очень непрофессиональном виде... – Лиам ждал, что Луи хмыкнет, но Томлинсон продолжал внимательно разглядывать его лицо, будто видел в первый раз. – Но о том, что я отправил тебя наверх, мне кажется, я совсем не жалею. – Не жалеешь? – брови Луи поползли вверх. Лиам набрал в легкие побольше воздуха. – Ты-все-равно-должен-поехать-в-Лондон! – на одном дыхании заявил Пейн. Он искренне понадеялся, что все слова слились в одно, и Луи не сразу поймет эту фразу. Ему повезло — несколько секунд Томлинсон усиленно пытался понять, что такое «хать-в-Лондон», и замешательство не дало ему почесать кулак о подбородок Лиама. – Даже так? Лицо Луи исказила гримаса страшного негодования. Лиам подумал, вот сейчас Луи припомнит ему, кто привел его полуразвалившийся особняк в порядок, вывел паразитов, покрасил забор, закупил угля для камина, заштопал, на худой конец, его брюки. Припомнит и будет прав, но Луи только гневно вскинул подбородок. Хорошо еще, не покосился на него с презрением. – Я не прогоняю тебя, Луи, – сказал Лиам осторожно. – Ты мой лучший друг, – мягко проговорил он, игнорируя взгляд «что-то не верится». – Брат, которого у меня никогда не было, если уж на то пошло, – льстиво добавил Лиам. Луи фыркнул. – Я даже не могу представить себе, как тут все будет без тебя. Но тебе нужно поехать в Лондон, – серьезно добавил Пейн. – Тебе нужно встретиться с ним и поговорить. – Не нужно мне ни с кем разговаривать, – резко выплюнул Луи, категорично скрестив руки на груди. – Для меня это вообще ничего не значит. Я свободен, – по слогам выдавил из себя Томлинсон. – И счастлив, к твоему сведению. – Поэтому ты здесь прячешься? – ехидно заметил Лиам. – Лиам... – угрожающе начал Луи, но Лиам только рукой махнул. Раз уж они вышли на эту тему, стоило закончить начатое. Иначе, через некоторое время, они снова придут к этому, снова поссорятся, но на этот раз навсегда. И тогда Луи точно уедет, но на этот раз поменяет не только профессию и образ жизни. Может, он поменяет внешность, заберет с собой свое имя и заменит его на чужое, чтобы никто и никогда не смог его отыскать. Но, главное, Луи никогда не будет счастлив при таком раскладе. И призраки прошлого не покинут его, ведь они связаны не с местами. Они связаны с тем, что человек хранит в своем сердце. А сердце Луи всегда было необъятно большим. В нем хватало места и его боли и чужой тоже. Лиам зажал волю в кулак. Он ведь доктор, доктора должны уметь делать больно сразу, чтобы потом не было больнее. – Ты прячешься, – уверенно заявил Лиам. – Ты только и делаешь, что прячешься и убегаешь всю свою сознательную жизнь, – глаза Томлинсона, как он и ожидал, посмотрели на него с нескрываемой пронзительной болью. И Пейну, конечно, тоже стало больно. – Но, если бы ты не любил его, если бы ты не испытывал вину, ты бы снова открыл кабинет, это я точно знаю, – проговорил Пейн воодушевленно. Правда и любовь к лучшему другу придавали ему силы. Томлинсон заскрежетал зубами. – У меня все под контролем, – раздраженно проговорил Луи. – Я не хочу быть врачом. Ни дня своей жизни я больше не хочу этим заниматься, – повторил он, краснея под настойчивым взглядом Лиама. – Я хочу найти жену, завести ораву вечно вопящих детей и жить спокойно. Тем более, я почти нашел девушку мечты... – Если не уважаешь себя, не ври хотя бы мне. – Ладно! – крикнул Луи, теряя терпение. Вены на его шее заметно вздулись, а лицо побагровело. – Может, меня это и волнует. Что если У НЕГО есть жена? – спросил Томлинсон. Он то похлопывал себя кулаком по ладони, то до хруста сжимал пальцы в другой руке. Казалось, его руки живут абсолютно отдельной жизнью, и сейчас Луи сам себе их сломает. – Что если ОН живет спокойно? – на одном дыхании выпалил Томлинсон. – Что если ЕГО это не волнует? – Вот и узнай, – сказал Лиам, встряхивая Луи за плечи. – Не стыдись признавать, что тебя это беспокоит. Не бойся признать, что твои чувства были истинными и не прошли, даже спустя время. И, когда ты встретишь его, будь уверен, даже если он нашел себе кого-то, то уж точно не винит тебя в произошедшем. Луи молчал. Возможно, он хотел возразить, но не знал, как это сделать. Он больше не кричал, только потому что за стеной спал Зейн, и он мог проснуться, а ведь у него был сложный день. – Ты был молодым, Луи, – сказал Лиам, пытаясь успокоиться, потому что он тоже чуть не перешел на крик во время своей воодушевленной речи. – Это была твоя первая настоящая операция. Это не значит, что ты плохой хирург. Ты прекрасный хирург, – заверил его Пейн, отпуская плечи Томлинсона, потому что Луи почти согнулся. – Ни один хирург в мире не сшивал человека по кусочкам. Но, посмотри, Зейн сейчас ходит, бегает, играет в бильярд, потому что твои прекрасные руки соединили все его части. Понимаешь? – спросил он с надеждой. – Без тебя его не было бы. Луи помотал головой. Его лицо залила краска стыда. Лиам понял — сейчас будет откровение. Абсолютно неважное, потому что важен был конечный результат. Что бы Томлинсон ни говорил, что бы он себе ни внушал, в медицине всегда был важен именно конечный результат, лечишь ты пиявками, какао-бобами или чаем. И только это. – В случае с Зейном я не боялся, – признался Томлинсон. В его голосе сквозило чувство вины. – Он ведь даже не был живым до того момента, как ты пустил ток. А такое я уже делал. И вообще, я чуть все не испортил, когда машина заела, – проговорил Луи, опустив глаза. Воспоминания о неподвижном теле заставили его поежиться. – Чуть, Луи, – почти воскликнул Лиам. – Это «чуть» совсем ничего не значит. Он мог и не ожить, если бы ты напортачил, – горячо заявил Пейн. – Но ты не напортачил! Именно потому что ты не боялся. Так что бери чемодан и поезжай в Лондон, – повторил он решительно. – И, если не сможешь поговорить с Найлом, — а ты сможешь поговорить с ним, я уверен — то хотя бы подтверди свою лицензию. Открой кабинет. Несколько секунд Луи молчал, а потом кинулся к Лиаму на шею. От него пахло сдобой, и Лиам понял — на кухне он обязательно найдет свежие булочки. Потому что, каким бы ни был исход их разговора, Луи не смог бы взаправду возненавидеть его. И бросить Зейна на произвол судьбы, в последний раз не накормив, как следует. – Покупай ему разные сладости, пока я не вернусь, – пробормотал Луи. – Обязательно, – кивнул Пейн, отстраняясь. У него самого комок застрял в горле. – На поезд-то не опоздаешь? Луи откашлялся и вытер снова выступившие на глазах слезы. Ему казалось, что на часы он посмотрел незаметно. – Я никогда не опаздываю, – фыркнул Томлинсон, поправляя волосы. – Надеюсь, и ты когда-нибудь научишься. Лиам закатил глаза. – Донести чемодан? – спросил он, поправляя рукава рубашки. Это был абсолютно ненужный жест, ведь сегодня Лиам лежал на кровати прямо в одежде, и прямее эти складки бы не стали. Луи окинул его ехидным взглядом, но не стал делать замечаний. – Вот еще, – фыркнул Луи, ловко подхватывая чемодан. Лиам все-таки проводил Луи до машины, хотя ему не позволили помочь с вещами. Как оказалось, вездесущий Томлинсон успел вчера попросить соседа подвезти его до станции, чтобы не брать машину у Лиама. Как будто Пейн не одолжил бы ему свой автомобиль, даже если бы они так и не поговорили. Он ему даже не был особенно нужен. Лиам, конечно, любил прогресс и все блага, постепенно появляющиеся благодаря науке, но вот за рулем почти всегда сидел Луи, если они выбирались куда-то вдвоем. Подобного рода вещи всегда были больше по его части. И ему все равно было тоскливо, будто Томлинсон уезжал навсегда. Они ведь уже давно не расставались больше, чем на пару дней, и Лиам предчувствовал, ему будет тяжело без лучшего друга. Они и так тосковали друг по другу, когда Лиаму нужно было отъехать в город или Томлинсон уезжал по делам, связанным с особняком, вроде найма рабочих для починки парадной лестницы. – Тебе еще Зейна на птичий рынок везти, – заявил Луи, прежде чем захлопнуть дверь перед носом у Лиама. – Я пообещал, что куплю ему щенка на обратном пути. – Щенка? – удивленно переспросил Лиам. – Но кто будет за ним смотреть? И чем его кормить? Луи только отсалютовал ему двумя пальцами.