Создатель

Зейну снился очень странный сон, будто они с создателем вдвоем гуляли по саду. Мягкий солнечный свет нежно ласкал каждый уголок их ухоженного садика, сирень цвела также пышно, как и несколько дней назад, распространяя повсюду терпкий, благоуханный запах, звонко чирикали ранние пташки, купаясь в золотистом песочке, сахарный ветер качал листву деревьев, краем глаза даже можно было заметить юркую полевую мышь, прячущуюся около роскошно цветущей клумбы. Сад выглядел непривычно, совсем иначе, чем Зейн помнил его. Он был чистым и ухоженным: трава оказалась скошена, её аромат примешивался к бархатистому запаху сирени, кусты аккуратно подстрижены и даже ветви некоторых плодовых деревьев были подпилены и обработаны, как ему некогда описывал мистер Томлинсон, показывая собственноручно составленные чертежи с планом дендрария. Создатель осторожно вел его под руку по тропинке, усыпанной мелкими щербатыми камушками, словно Зейн мог в любой момент споткнуться, и они весело болтали о чем-то высоком, будто даже об искусстве, но Малик как всегда не мог до конца понять, что имеет в виду доктор Пейн, когда так воодушевленно рассказывает о живописи, скульптуре или музыке. Они остановились у беседки, и Зейн отчетливо понял, именно к ней создатель и вел его, пока они неспешно прогуливались. Беседка выглядела непривычно новой, подкрашенной и очень чистой, будто даже листья, принесенные шальным ветром, из нее кто-то заботливо вымел. Серебристо-серой паутины, сплетенной пугающим, жутковатым кружевным пауком, тоже не было. Зейн осторожно сел на скамеечку, предварительно проверив её на наличие мелких жучков-паучков и пыли, а Лиам встал напротив него, деловитым движением вытаскивая из внутреннего кармана трубочку. Несколько секунд он набивал её табаком, приминая его пальцем, прежде чем взглянул на Зейна, и только в этот момент Малик понял — перед ним вовсе не Лиам, а его прадедушка. И сам Зейн — вовсе не Зейн, а прабабушка создателя. Та самая, которой прадедушка Лиама предложил связать их жизни до конца дней в этой самой беседке. Это открытие настолько сильно поразило простодушного Малика, что он тут же проснулся, изумленный, обескураженный и даже немного смущенный, как если бы все случившееся во сне было правдой. В комнате тоже пахло сиренью, не так резко, как в саду, но тоже достаточно ощутимо, впрочем, не вызывая неудобств. Несколько секунд Зейн усиленно пытался понять, что значил этот чудной сон, но все было тщетно. Ему еще никогда не снилось что-то настолько странное. Никогда раньше он еще не был во сне кем-то другим, кроме себя. Да и все предыдущие сны никогда не запоминались настолько четко и подробно, чтобы всерьез о них задумываться. Наверное, виноват был вкуснейший шоколадный торт, съеденный накануне. Луи как-то сказал ему, что причина несуразицы в снах — переедание или холод, но в спальне было тепло. Немного успокоившись, Зейн повернулся на бок — рядом безмятежно сопел создатель. У него было спокойное, умиротворенное лицо, он дышал отчетливо и размеренно: широкая грудь поднималась и опускалась, словно маятник старых часов, стоящих в игровой комнате. Зейн чуть-чуть приподнялся на локте, чтобы получше рассмотреть лицо спящего Лиама и отчетливо внести в память каждую его деталь. Днем было не так много времени — Малик почему-то очень неловко себя чувствовал, когда приходилось долго смотреть в лицо доктора Пейна, а уж разглядывать в открытую и вовсе стеснялся. У создателя чутко дрожали ресницы. Они напоминали Зейну качающуюся на ветру осоку, и ему почудилось, он даже слышит этот трепетный звук. Зейн осторожно коснулся пальцем его ресниц. Мягкие и нежные, как пух, летающий по комнате, если хорошенько взбить подушку, и они практически бархатные, как сердцевина розового лепестка. Малик осторожно повел пальцем дальше: по щеке до хорошо очерченного подбородка. Теперь он знал, у создателя теплая, чуть суховатая кожа, хотя ему доводилось несколько раз прикасаться к нему раньше, чувство теперь было абсолютно другое, влекущее своей новизной. Ему нравилось узнавать Лиама. Наблюдать, как меняется выражение его лица, читать активную жестикуляцию ловких рук и проворных пальцев, улавливать еле заметные движения крепкого туловища, чутко вслушиваться в звучание его вельветового голоса в зависимости от того, о чем говорит Пейн. Зейну было интересно абсолютно все, так или иначе связанное с создателем. Как-то по-особенному интересно. Как-то волнующе, почти до ломоты в костях, потому что Лиам с самого первого дня казался ему необъяснимо прекрасным, много лучше пышных роз, шума ветра, бильярда и даже торта мистера Томлинсона. Он непринужденно зарылся в мягкие, каштановые волосы, чуть-чуть оттягивая их. Они скользили между пальцами, словно жидкий шелк, нежно лаская кожу. Зейн чуть не ахнул, склоняясь к ним носом. Ему хотелось почувствовать запах внутри себя. Он смутно улавливал его раньше, но сейчас у него была возможность насладиться им, как следует. Смутное волнение пробежало по телу заметной дрожью, беспокоящий аромат осел в груди. Зейн не знал, что делает, но останавливаться ему никак не хотелось. Губы сами мазнули по лицу создателя, когда Зейн склонился ниже. Сердце стучало так быстро и громко, как никогда раньше, и Малик испугался — вот сейчас голова снова закружится, и он снова потеряет сознание. Ему страшно хотелось сделать что-то из ряда вон выходящее, что-то более личное, чем просто прикосновение руками. Дыхание стало горячим и сухим, ладони напротив — влажными и скользкими, пришлось протереть их об одеяло. Зейн зажмурился и быстро прикоснулся губами к кончику носа Лиама. Создатель вздрогнул, сонно помотал головой и выдохнул, а Малик напуганным зверьком отскочил назад, заваливаясь на смятое одеяло. Все лицо страшно жгло, словно на щеках запекали яблоки, и он чувствовал себя ужасно неловко, как если бы сделал что-то неправильное, чего никак нельзя было делать, хотя Пейн вроде никогда не запрещал ему приближаться или невзначай касаться. Пейн, казалось, вообще ничего ему не запрещал. Разве что не разрешил попробовать вдохнуть из его трубки и сказал, что очень рассердится, если увидит, как Зейн курит. Малик поверил на слово, но это не мешало ему во время прогулки исподтишка дышать табачным дымом, когда создатель выходил с трубкой в сад, опасаясь разгневанного мистера Томлинсона, швыряющего вслед спички. – Уже не спишь? – сонным голосом спросил Лиам, потягиваясь. Он совсем не выглядел проснувшимся и спросонья звучал очень сипло. – Поздно же легли... Малик пристыженно сел, размышляя о том, мог ли создатель сквозь сон почувствовать, как он трогал его волосы и лицо или даже уже не спать в тот момент, а просто лежать, прикрыв глаза. Но, наверное, Лиам бы обязательно спросил о произошедшем или даже сделал замечание, в случае, если это был некультурный жест, присущий только невоспитанным людям, подумалось Зейну, и он вдруг испытал жуткую и при этом абсолютно непонятную досаду, как если бы ему хотелось знать реакцию создателя на его прикосновение, даже если бы она была негативной. – Я не хочу спать, – медленно проговорил Малик, незаметно для себя дуя губы. Лиам повернулся к нему, слыша в голосе своего создания чуждые, протестующие нотки, столь же неожиданные, как если бы с ним вдруг заговорил садовый цветок да еще о науке и религии или с ясного голубого неба начали бы внезапно сыпаться огненные кометы, разбиваясь о землю вдребезги. Впрочем, Зейн часто удивлял его, и Лиам бы соврал, если бы сказал, что ему это не нравится. – Что случилось? – спросил доктор Пейн осторожно, сонным взглядом рассматривая напряженное лицо. Как будто Зейн ждал чего-то, но не очень хорошего, а скорее пугающего, вроде молнии, грозящей ударить в любое место. – Мне ведь можно трогать твое лицо? – резко выпалил Зейн. Его очаровательные смуглые щеки стали еще теплее, как кофе, щедро посыпанный корицей, и со стороны он казался таким печальным и уязвленным, будто Лиам уже сказал ему категоричное: «нет». Такой же, как Зейн в этот момент, Лиам помнил свою старшую сестру, когда она еще ребенком забегала на кухню за сладостями, но получала решительный щелчок по носу: «До обеда ни-ни!» и обиженно крутилась рядом, наблюдая за приготовлением супа. Вид у нее при этом всегда был непередаваемо задетый, будто это была самая страшная обида в её короткой жизни. Пейн улыбнулся. Утренний Зейн также казался ему невероятным. Как взъерошенный воробушек. Такой маленький, бойкий: гроза гусениц. И при этом донельзя милый — глаз не отведешь. – Зейн, тебе все можно, – сказал он, растягиваясь. Было видно, что Лиам еще не до конца проснулся. – Но я был бы рад, если бы ты продолжил спать. – Нет, мне не хочется, – Зейн неприкаянно заерзал на месте, будто его прогоняли. Лиам умиротворенно коснулся его локтя и невесомо повел ладонью чуть выше, до предплечья. Ему нравилось думать, что он может делать так, когда хочет, и Зейн не станет противиться. Осознание этого заставило его пальцы неловко замереть, и он опустил руку обратно. Зейну от его прикосновения стало щекотно, и он даже робко улыбнулся, опуская мгновенно потеплевший взгляд. – Так, а чего тебе хочется? – спросил Лиам, наконец, борясь с чем-то внутри. – Не знаю, – просто ответил Зейн. Он даже не пытался задуматься. – Но чего-то мне точно хочется. «Чего-то мне точно хочется!» – точь-в-точь Рут, когда её не пустили в деревню на танцы. Даже удивительно, как неуловимо в Зейне сочетались все те черты, которые у Лиама всегда ассоциировались с семьей, близкими и домашним очагом. Зейн вроде и не похож на других людей, будь то обычные обыватели из деревни или напыщенные городские, а вроде есть в нем что-то смутно знакомое, будто Лиам не просто создал его, а еще и вложил что-то ему в душу, как... нет, конечно, не как Он. Все-таки речь идет о науке, а не о теологических глупостях. – Ты все же как открытая книга, – сказал Лиам, окинув всю фигуру Зейна внимательным взглядом. – Что это значит? – Тебя очень легко читать, – улыбнулся Пейн, прикрыв глаза. Ему стало необычайно спокойно. – Мне всегда нравилось чтение, но с тобой все куда приятнее. Зейн промолчал. Ему показалось, создатель снова флиртует. Он пытался сосредоточиться именно на этом, потому что каждое слово Лиама приятно отзывалось во всем теле, но, как всегда, не мог уследить за своими мыслями. В последнее время их стало все больше, и они были намного четче, чем раньше. Например, несколько дней назад Зейну в голову пришло знание о жонглировании, и Луи накричал на него за разбросанные по гостиной яблоки, потому что знание — это одно, а умение — совсем другое. К тому же, как выяснилось, еда — не игрушка. – А у тебя тоже есть создатель? – спросил он вдруг. – Не совсем «создатель» в том смысле, который ты вкладываешь в это слово, – пространно ответил доктор Пейн, слегка задумавшись, и красноречиво зевнул. – Я появился на свет несколько иным способом. Для этого понадобились мужчина и женщина, – объяснил он кратко. – Отец и мать. Папа и мама, родители, назвать можно, как угодно, – сонно добавил Пейн. – Все начинается с зачатия... Но Зейн уже не слушал. – Отец... – пробормотал Зейн, рывком вскакивая с кровати. Одеяло чуть не слетело вниз да и он чудом не упал, запутавшись в нем ногой. – Вот оно, это слово! – понял он, и его чуть не затрясло от воодушевления. – Вот, что я должен был сказать мистеру Томлинсону вчера вечером! Открытие и успокоило его, и потрясло одновременно: ведь именно так он хотел назвать мистера Томлинсона, вот только никак не мог вспомнить, как же звучит это бесхитростное слово, и вот создатель назвал его, так просто и легко. Нет, теперь нет никаких сомнений: создатель всегда-всегда прав! Создатель знает на свете все-все-все! Он лучший, самый лучший во всем мире. Бесспорно, Лиам назвал нужное слово, включающее в себя чуть грубоватую, медвежью заботу мистера Томлинсона, все его необъятное, неуемное тепло, местами не очень добрые, но все равно веселые шутки, в меру сильные, но нравоучительные подзатыльники, приводящие разум в порядок. Отец. Да, именно это слово так точно описывает все то, что мистер Томлинсон делал для него раз за разом, будь то вкуснейшие отбивные, готовить которые — целое дело, отнимающие много сил и времени, или пятая подряд демонстрация трюка со стаканом и бильярдным шаром во втором часу ночи. Именно поэтому он с напускным ворчанием прихлопнул в спальне Зейна крупного паука, поэтому отобрал у него мертвую крысу, поэтому научил застегивать пуговицы... – Ты чего кричишь? – непонимающе откликнулся Лиам. Как прозаично! Луи только уехал, а он уже не может проснуться без его помощи. В особо тяжелых случаях Томлинсон мог и водой его окатить, чтобы доктор Пейн скорее пришел в чувство и спустился вниз к пациентам. – Мне надо поговорить с мистером Томлинсоном, – заявил Зейн, изо всех сил тормоша создателя за плечо. Пейн еще никогда не видел свое создание настолько воодушевленным. Теперь Зейн был совсем растрепанным и по-ребячески милым. И все-таки, как забавно! Решил, что Луи его отец. Конечно, похоже на то: Луи и для самого Лиама уже давно был семьей, а уж для Зейна, только-только делающего первые шаги в сторону познания мира, он, наверное, и вовсе был необъятным светилом. Если бы у Лиама в детстве был рядом такой взрослый, возможно, его тянуло бы к фамильному особняку еще больше. Наверное, Луи очень обрадуется, когда вернется, и Зейн огорошит его этим открытием. Хотя, конечно, для виду поворчит, что ему такой обузы всю жизнь не хватало. А ведь в доме на днях появится собака, которую еще предстоит не сжить со свету, пока Томлинсон не вернется. – Не получится, – сказал Лиам, красноречиво зевая в сгиб локтя. Его голос по-прежнему был суховато-сонным, хотя мозг уже постепенно начал работать. – Он уехал час назад или, может, чуть больше... – Нам надо его догнать! – Да вернется твой мистер Томлинсон, – успокоил его Лиам, махнув рукой, и повернулся на бок. – Утром поговорили, он пообещал мне, что вернется. Так что расскажешь ему потом все свои умозаключения, если Луи, конечно, будет не слишком зол после Лондона. А теперь давай-ка спать... Зейн от волнения забыл, что значит «умозаключение». Все, что он знал в эту минуту, так это то, что ему необходимо увидеть мистера Томлинсона и сказать ему это важное слово, ранее стертое из памяти и не имеющее никакого эмоционального окраса, иначе может случиться все, что угодно. И, несмотря на то, что Лиам сказал: мистер Томлинсон обязательно вернется — а создатель всегда говорил правду, Зейну нужно было поговорить с ним именно сейчас. Иначе это теряло всякий смысл. – Мне нужно его увидеть, – проговорил Зейн умоляющим голосом. – Очень нужно, создатель! Он снова чувствовал себя потерянным, даже в каком-то смысле брошенным — это вернулось то пугающее ночное ощущение. Зейн живо представил, как создатель и мистер Томлинсон привели его куда-то, в незнакомое место, и оставили одного на многолюдной улице, среди шумной толпы, вроде той, что появлялась в особняке ранее, и понял — да, именно так он себя бы и ощущал. Также, как сейчас. И это было ужасно. – Поезд обычно отъезжает в восемь утра, – Лиам внимательно посмотрел на Зейна одним глазом. Малик весь дрожал от нетерпения и едва не подпрыгивал. – Сейчас уже семь. До вокзала ехать полтора часа... – Неужели не поспеть, создатель? – спросил Малик. – Знаешь, Зейн, – Лиам сонно потер подбородок большим и указательным пальцами. – Я тоже никогда не опаздываю, что бы там ни думали некоторые, – Малик как-то очень чутко понял, что некоторые — это Луи, но улыбнуться не получилось. – Умывайся, одевайся и спускайся вниз, я отвезу тебя. Проводим мистера Томлинсона, – добавил Пейн, потирая руки, и это прозвучало лучше, чем обещание взять его на птичий рынок и позволить выбрать краску для курятника. Зейн, от переполняющих его чувств, коснулся лбом плеча создателя, выражая всю нежность, что у него только была, и побежал умываться, едва не запнувшись о ковер, а Лиам, зевая и потягиваясь, медленно сполз с кровати. К тому моменту, как Лиам привел себя в относительный порядок, даже толком не переодевшись, Зейн уже подпрыгивал на террасе. Рубашка была заправлена, как его учили, а в руках он держал одну из последних веток сирени. Лиам усадил его на пассажирское кресло и захлопнул за ним дверь, устраиваясь на водительском месте. Он выглядел уже не таким сонным — наскоро умылся холодной водой, разве что кофе выпить не успел, но ему все равно было неуютно. Спокойнее было, когда водил Томлинсон. Быстро миновав деревню с низкими домиками и ухоженными садиками, низкорослыми виноградниками и несколькими форелевыми прудиками, они почти сразу оказались на шоссе. Зейн еще ни разу не ездил на машине. Конечно, они с Луи несколько раз выбирались за пределы особняка, даже навестили пару раз соседей, но все время делали это пешком, а их милую деревушку во всей красе видеть Зейну еще не доводилось. Он с восхищением рассматривал старые амбары, живые изгороди, взрыхленную землю, пасущихся овец, которые блеяли так громко, что Малик слышал их даже в автомобиле, и все в его голове смешивалось в причудливую картинку — бывают же такие чудеса! А где-то недалеко, по словам Лиама, неглубокое озеро и даже лес начинается рядышком, но Зейн видел только холмы. Зеленые, прыгающие, точно лягушки, холмы — куда ни кинь взгляд. Машина дребезжала и подпрыгивала, заставляя Зейна вжиматься в сиденье, но он все равно продолжал коситься в окно. В ввысь, одна за другой, взмывали птицы. Он не спрашивал у создателя их названий, видя, как сосредоточенно Лиам зажимает педаль и крепко стискивает руль, но ему все равно было интересно. А если бы они ехали втроем — он, мистер Томлинсон и создатель — они бы, конечно, никуда не спешили, и тогда можно было бы весело разговаривать, и не было бы так тревожно, что они вдруг не догонят мистера Томлинсона. Все автомобили, едущие с ними по дороге, создатель беззастенчиво обгонял. Зейн с любопытством смотрел, как сидящие за рулем люди с удивлением и злобой машут на них руками, а один мужчина даже что-то закричал им вслед, и Лиам коротко велел Зейну забыть все то, что он успел услышать, пока они не отъехали на достаточное расстояние. Малик не сказал ему, что уже слышал пару словечек от мистера Томлинсона. Железнодорожная станция появилась внезапно. Она просто внезапно вгрызалась в местность своими рельсами и мелкими камушками вокруг них. Лиам остановил автомобиль абсолютно внезапно: поезд уже гудел, вот-вот тронется с перрона. Они пробежали мимо крытого зала ожидания — всего лишь несколько скамеечек под навесом — и со всех ног кинулись к поезду, а он, стуча колесами, тронулся с места, игнорируя их крики, и постепенно набирал скорость. Расстояние между ними и последним вагоном быстро увеличивалось, Зейн вскоре устал бежать и остановился, размахивая веткой сирени, будто еще можно было привлечь внимание машиниста. Вместе с ним замер и создатель, и они оба с тоской уставились вслед уезжающему поезду. – Странное у Вас хобби — бегать за поездами с утра пораньше, – произнес знакомый своими ехидными интонациями голос прямо за их спинами. Взмокший Зейн обернулся первым и издал торжествующий вопль. Сразу за ним Лиам, не верящий ни глазам, ни ушам. – Я думал, ты уехал, – отдышавшись, сказал Пейн, наблюдая, как его создание нежится в объятиях новоиспеченного наставника. – Как выяснилось, поезд до Лондона теперь отправляется в одиннадцать. А это был поезд в Ноттингем. А чего Вы за мной-то поехали? – спросил он, потрепав Зейна по волосам. – Я думал, ты объяснишь ему, что я скоро вернусь. Даже с этим справиться не можешь, доктор-балда, – фыркнул Томлинсон. У него был довольный вид. – Сам балда, – беззлобно ответил Лиам, устало выдыхая. Ему взбрело в голову снова начать бегать по деревенским дорожкам. – Зейн хотел тебе что-то сказать, и это не терпело отлагательств. – Вот как, – улыбнулся Луи, разглядывая Зейна, как будто он мог похудеть за те несколько часов, что они не виделись. – И что же ты хотел мне сказать? – Я хотел сказать, я очень рад, что ты мой отец, – сказал Зейн, всучив Луи изрядно потрепанную ветку сирени. – И еще, что я буду очень скучать. Лицо Луи вытянулось. – Прости, кем ты меня сейчас назвал? – спросил Луи. Лиаму показалось, лучший друг словно в размерах уменьшился, как будто слова Зейна напугали его, и ничего более страшного и противоестественного он в жизни не слышал. Голубые глаза выглядели большими-большими, а до того момента приоткрытые губы контрастно сомкнулись в одну линию. – Отцом, – осторожно сказал Зейн и робко покосился на создателя, ища поддержку. – Извини. Нельзя было? – О, боже мой, – выдохнул Томлинсон и также удивленно посмотрел на Пейна. Лиам только улыбнулся, кивнув головой, и Зейн снова оказался в крепких, отеческих объятиях. Ветка жалобно сирени хрустнула. – Вот теперь я точно вернусь в эту дыру. Хороший план, доктор Пейн. Луи шмыгнул носом и сморгнул навернувшиеся слезы. Для Зейна это было удивительно: еще вчера Луи собирался уезжать навсегда и совсем не плакал по этому поводу, а сегодня из его глаз текут слезы, хотя он вовсе не хотел обижать мистера Томлинсона. – Это не я его надоумил, – хмыкнул Лиам, разводя руками. – Это ему с утра взбрело в голову, пришлось вот ехать за тобой, а я даже не поел. Луи отстранил Зейна от себя и нежно поцеловал в лоб. У него было абсолютно счастливое лицо, хотя глаза по-прежнему выглядели влажными. Таким Зейн его еще ни разу не видел, ни с внезапной гостьей, ни с радиоприемником. Да и Лиам не мог сказать, что довольно часто наблюдал у друга подобную улыбку. – Обещай, что будешь себя хорошо вести, пока я не вернусь, – сказал Луи, поправляя Зейну воротничок. – Обещаю, – кивнул Зейн.