Создатель

Зейн, как и ожидалось, не отходил от щенят ни на минуту. Он будто сроднился с ними, очень ответственно подкармливая своих питомцев теплым молоком из медицинского шприца, вежливо одолженного у создателя из кабинета. Пребывание в тепле сказалось на щенятах положительно, и попискивать они стали чуть громче, а Сократ, заигравшись, даже тяпнул Малика за палец. Не очень сильно, но достаточно ощутимо, чтобы обрадовать Зейна. А услышав, как они пытаются лаять, Зейн даже позвал создателя послушать, и Пейн некоторое время стоял у него за спиной, разглядывая беспрерывно пищащие комочки. Сегодня ему пришлось заниматься готовкой самостоятельно, а еще принять несколько пациентов в обеденное время. Он надеялся, что после обеда услышит, как Зейн, ожидая окончания приема, задумчиво бродит по-дому, трогая картины за рамы и поправляя гардины — обычно они выходили в сад и вместе смотрели, как солнце постепенно смещается вниз, а небо медленно меняет цвета с нежно-голубого до багряно-красного. Но Малик был слишком увлечен своими новыми заботами, чтобы уделить немного времени насущным делам. Будь Луи дома, он бы, конечно, посмеялся и сказал Лиаму, что у Зейна просто появилось новое увлечение, впечатление, которого еще никогда не было, и нужно просто дать ему немного времени, чтобы привыкнуть к мысли о том, что собаки останутся с ними навсегда, и никто их у него не отнимет. Но Томлинсон был далеко, и вразумить доктора Пейна было некому. Лиам даже чувствовал подобие ревности. Он не мог вспомнить, когда Зейн в последний раз увлекался чем-то настолько сильно, чтобы даже не сразу отозваться на зов. Когда Лиам сообщил ему, что прием окончен и они могут поужинать, Зейн отреагировал только с третьего раза. Впрочем, когда Пейн поймал себя на этой вопиющей мысли, он со всей решимостью постарался забыть об этом. Ревновать Зейна к собакам. Ревновать его вообще. Это были мысли на уровне бреда. Он создал его, он несет за него ответственность, как создатель, другого подтекста быть не может. Тем не менее, тем же вечером он обнаружил себя на пороге комнаты своего создания, нерешительно стучащимся в дверь. Лиам все ждал, что услышит знакомый голос или еле слышный топот, но, возможно, Зейн слишком увлекся щенками, чтобы обратить внимание на шум снаружи. Когда Лиам заглянул внутрь, Зейн обнаружился на полу. Он удобно устроился у просторной корзинки, где уже мирно сопели щенята, и не мог отвести от них настороженно-восхищенный взгляд. Наверное, Зейн сидел так уже довольно продолжительное время — он был весь погружен в процесс наблюдения за спящими щенками, как если бы это было какое-то невиданное зрелище. Лиам незаметно опустился рядом. Аристотель смешно дергал лапками во сне, как будто куда-то бежал, и Зейн невольно улыбался, наблюдая за своими питомцами. – Я не знаю, что я чувствую, – с каким-то непередаваемым восторгом проговорил Зейн, повернув к Лиаму лицо. – Спасибо! – выпалил он и как-то странно подался навстречу — Лиаму казалось, это попытка обнять, но Зейн замер, так и не протянув руки, и покачал головой, на мгновение задумавшись о чем-то. – Мне кажется, это все, о чем я мечтал, – Зейн смущенно улыбнулся. – Это еще что, – невнимательно протянул Пейн, увлеченно разглядывая в глазах Зейна солнечные вспышки. Он сказал: «красивые глаза», но никогда не замечал, насколько красивые. Теперь ему вообще казалось, что «красивые» — жуткая пошлятина. Глаза Зейна были прекрасны, прекраснее, чем ночные огни далекого Лондона. – Собаки довольно смышленые существа: сможешь научить таскать тапочки, газеты, открывать тебе двери, сторожить... – добавил он, замечая, что уже почти минуту смотрит в лицо Зейна и молчит. – В общем, от тебя будет зависеть. Зейн снова покосился на корзинку и ловко поправил восхитительно мягкую ост-индскую шаль, которую он использовал вместо подстилки для своих маленьких питомцев. Лиам узнал покрывало своей матери, в какой-то момент доставшееся ей от бабушки, а ей, возможно, от прабабушки. Непроизвольное прикосновение к ткани вызвало целый ворох воспоминаний: вот он маленький, набегавшись на улице, прибегает домой и падает к матери на колени, и она гладит его по волосам, а он такой уставший и вместе с тем довольный, и от нее невероятно пахнет. Ему даже почудилось, он все еще чувствует запах яблока и зеленого чая, хотя после недавней дезинфекции Томлинсона в особняке точно не могло пахнуть чем-то настолько знакомым. – Я хотел уложить их рядом с собой, но они такие маленькие — боюсь раздавлю, – робко поделился Зейн, рискнув потревожить создателя, который, кажется, был где-то далеко в своих мыслях. Зейн бы отдал многое, если не все, что у него было, чтобы узнать, о чем размышляет Лиам в эту минуту. Пейн осмысленно моргнул и, наконец, глубоко вздохнул, переводя взгляд с шали на Зейна. Зейн заглядывал в его лицо слишком участливо, чтобы можно было не смутиться. Лиам не замечал не только фейерверки в глазах. Не видел он раньше и то, как причудливо путается свет в ресницах Зейна, заставляя взгляд разгораться. Это было так странно — Лиам провел так много времени, разглядывая Зейна, когда он еще не дышал. Он собирал его со всей тщательностью, но полученный результат был уже не просто экспериментом, не был он и торжеством науки. Похоже, Зейн по природе своей оказался чудом. Личным чудом в жизни Лиама. Учащенное сердцебиение стало для Пейна большой неожиданностью. У него не было причин так остро реагировать на свое создание, на все эти игры света, на оттенки эмоций, раскрашивающих лицо Зейна, на симфонию его голоса, звучащую в ушах Лиама, даже когда Зейн молчал. Впрочем, была вероятность, что это возрастное. Лиам старался смотреть на ситуации с точки зрения обывателя, потому что, если бы за дело ввязался внутренний врач, самообман бы не сработал. Он никогда не страдал аритмией. – Может, ты позволишь кому-то другому спать рядом с собой? – спросил Лиам. Ему казалось, он звучит так, будто извиняется. Мямлить было не в его привычках. Вот прихватить какой-нибудь ценный образец из медицинского института прямо на глазах у преподавателя и потом улепетывать от него, изумленных лаборантов и разъяренного сторожа с хохочущей компанией таких же отчаянных будущих светил науки — сколько угодно. А вот краснеть и стучать зубами — определенно нет. – Кому-то другому? – удивленно переспросил Зейн. Он не совсем понимал, что создатель имел в виду, ведь у него-то совершенно точно была своя спальня. Мистер Томлинсон все еще был в отъезде — возможно, даже до далекого Лондона не добрался. А гостей они точно не ждали сегодня вечером. Да и не позволял Лиам никому оставаться в особняке на ночь. «Есть вещи личные, – объяснял он, прокручивая в руках трубочку, впрочем, не набивая её, потому что курить в гостиной было запрещено. – Приходить в гости — сколько угодно. Но кое-что я хотел бы оставить и для себя». Луи тогда шепотом сообщил Зейну, что это даже хорошо. Не надо будет потом пересчитывать вещи и искать украденное или невзначай поломанное. Лиам не отреагировал, будто не услышал опасения друга, но Зейн видел, как губы создателя на несколько секунд тронула улыбка. – Я внезапно понял, что у меня в спальне довольно одиноко, – Лиам задумчиво поскреб щеку ногтями. Ему показалось, что задумчиво. – Создатель? – неуверенно проговорил Зейн, широко распахнув глаза. Щенки не то чтобы забылись, но отодвинулись на второй план, и Малик изумленно открыл рот. Весь день он старался не думать о том, как было бы весело, если бы создатель присоединился к нему, вместо того, чтобы заниматься своими делами. Но Лиам уже сделал достаточно, даже больше, чем достаточно. Подарил ему щенят. Не одного, а целых три, именно тех, что пришлись ему по душе. И он обеспечивал их всех, не только себя, но и мистера Томлинсона, который так ответственно обо всех заботился, а также самого Зейна, а уж он-то совсем ничего стоящего не умел. И теперь Лиам также взял на себя ответственность за его питомцев. И Зейн пытался быть благодарным, по крайней мере, не мешать создателю работать и еще помнить о личном пространстве, хотя в душе он все равно хотел, чтобы Лиам все это время был рядом с ним. Возможно, если бы ему вкратце объяснили, как правильно быть врачом или принимать пациентов, от него тоже был бы какой-то прок. Зейн знал, что Лиам лечит больных людей, и это очень важно, потому что в деревне не было другого квалифицированного доктора, стало быть, и своевременно помочь селянам, кроме Пейна, никто больше не мог. Ехать в город за медицинской помощью, если вдруг произошла опасная травма — не очень целесообразно, и Лиам взял на себя большую ношу, когда сообщил, что сам справится со всеми недугами, на сколько ему позволяют медицинские инструменты и квалификация. А вот мистер Томлинсон заботился о создателе. Он также приводил в порядок его дом, сад и обучал Зейна, когда у него было свободное время. И Малик, которому было разрешено помогать, когда Луи хлопотал по хозяйству, знал, как это трудно. К тому же, недавно выяснилось, что мистер Томлинсон — хирург, то есть тоже доктор. Когда он начнет практику, от него будет даже вдвое больше пользы. И тогда Зейн один будет бесполезным. И создатель с мистером Томлинсоном, конечно, ничего не скажут, но наверняка подумают, что он весьма никчемное и бездарное создание. Лиам заметил, что взгляд Зейна словно остекленел, и осторожно коснулся пальцем его подбородка. Подушечка пальца будто вступила в химическую реакцию с нежной кожей Зейна, и Пейн почувствовал крошечные заряды тока, пляшущие какой-то волнительный танец. Буквально. Как если бы импульс, который он пустил под кожу Зейна, чтобы оживить его, по-прежнему гулял по телу Малика. – Так я могу остаться? – спросил он. Зейн быстро закивал. Он уже переоделся свою пижаму, сразу после ужина, а вот создатель, как был в рубашке и брюках, так в них и остался. И Зейну было интересно, уйдет ли он в свою спальню, чтобы переодеться или принесет пижаму сюда и переоденется здесь. Возможно, Зейн хотел бы это увидеть. Лиам расстегнул верхнюю пуговицу, и Зейн увидел чуть загорелую шею. Даже проведя довольно долгое время на солнце, создатель все равно был светлее, чем он. Сначала Зейн испытывал странное смущение по этому поводу. Но потом создатель объяснил ему, что очень долго выбирал цвет его кожи, и этот оттенок показался ему самым замечательным. Тогда Зейн почти час провел в ванной комнате, разглядывая себя в зеркало, и ему тоже стало казаться, что выглядит он вполне не дурно. Ведь если создатель решил, что так будет красиво, то сомневаться не стоит. Создатель не мог быть не прав. Обученный правилам приличия, Зейн старался не смотреть, как создатель снимает рубашку, но оторвать взгляд от его тела было практически невозможно. Он не имел ни малейшего понятия, откуда берет начало его внутреннее волнение, но все, о чем Зейн мог думать, это о широких плечах и крепком туловище Лиама. Сам он был худым, даже слишком, но создатель выглядел необъяснимо красиво, когда мышцы на руках округлялись. Необъяснимый жар пробежал по телу, задерживаясь даже в той части, о которой он старался не думать. Зейн попытался выровнять дыхание — ему совсем не хотелось упасть в обморок, как в прошлый раз, но Лиам снял брюки, и шансы Зейна остаться в здравом рассудке приблизились к минимуму. Теперь у Малика были проблемы даже с морганием, потому что он совсем не мог отвести взгляд от Пейна. В этот момент буквально все казалось ему неважным. И мысли о собственной несостоятельности, и тот факт, что он многого не знает — создатель сказал, что останется на ночь, и Зейн не собирался упускать возможность запомнить каждую деталь его практически обнаженного тела. Он завороженно следил, как создатель опускается на его кровать и убирает одеяло в сторону, чуть-чуть взбивает подушку, прежде чем полулежа устроиться, и в этот момент его глотка высохла, как те мертвые пустыни, о которых ему рассказывал мистер Томлинсон. – Ты идешь? – спросил Лиам, поднимая на него взгляд, и мягко похлопал по одеялу, обозначая место рядом с собой. Зейн попытался сглотнуть слюну, но горло по-прежнему было сухим, а еще в нем кажется пекло. – Да, конечно, – прохрипел он, стараясь выглядеть уверенно, и неуклюже плюхнулся на кровать, пытаясь нырнуть под одеяло. – Ты никак пить хочешь, – протянул Лиам, свешиваясь к графину с водой. Зейн старался смотреть на воду, но видел только пальцы вокруг стакана. – Попей. Залпом проглотив воду, Зейн отставил стакан на столик и откинулся на подушку. Создатель так и продолжал лежать полубоком, не делая никаких движений в сторону выключателя. Малик нерешительно посмотрел на него, пытаясь понять, что будет дальше. – Мы не говорили целый день, – сказал Лиам. – У тебя нет желания восполнить пробел? Зейн беспокойно заерзал. Он мог бы сказать, что у него есть желание, но что именно за желание Малик совсем не понимал. – У тебя были пациенты, – неуверенно проговорил он. Лиам пытался поймать его взгляд, но Зейн слишком быстро отводил глаза. Зейн понимал, как это глупо, но ему мерещилось, что Лиам сможет понять по его лицу, что он думает о каких-то глупостях. – А потом еще дела после ужина. Лиам удивленно хмыкнул. Он думал, Зейну должно было казаться странным, что это он оправдывает создателя, а не наоборот, но Малик так не считал. Было похоже, что ему неловко перед собой за то, что он где-то в глубине души не сильно переживает по этому поводу. Во всяком случае, доктору Пейну это казалось вполне логичным. Зейн не обязан был питать к нему такие же привязанности. Уже создавая его, Лиам отдавал себе отчет: может произойти что угодно. Он обязан заботиться о Зейне, ухаживать за ним и беречь его, в любом случае. Зейн же волен делать, что хочет. Ровно до того момента, пока у него не появится кто-то, о ком придется заботиться уже ему, вроде ребенка или возлюбленной. От мысли о последней у Пейна на душе заскребли кошки. – Дел не было, – ответил Лиам. – Я их выдумал, чтобы дать тебе возможность повозиться с щенками весь вечер. – А я ждал тебя, – от чего-то смутившись, проговорил Зейн и грустно улыбнулся, покусывая губы. – Весь вечер. Лиам попытался не смотреть так пристально, но взгляд все равно опускался на губы Зейна, и он находил новые цвета в этом теплом оттенке, напоминающем закат в тумане. Или осенние ягоды. Ночь была полна звуков. Снаружи шумели цикады, вдали лаял пес, звеня цепью, шелестели листья деревьев и кустов, пел соловей, выл ветер, в комнате гудел сквозняк, сонно ворчали щенята, а Лиам слышал только один звук — дыхание Зейна. Лиам осознавал, в последнее время он замечает всё. Все мелкие детали, еле заметные движения губ и ресниц, но Пейну казалось, что этого мало. Как будто ему нужно было больше этих мелочей, чтобы сохранить их для себя. На всякий случай. – Лиам? – Да? – откликнулся Пейн. Что-то подсказывало ему, Малик позвал его, отнюдь не потому что он не отреагировал на предыдущую реплику. Несколько секунд Зейн молчал, нерешительно и беспокойно. Как если бы он сомневался. Или боялся своего вопроса. Значит, точно не собирался сказать: «Почему ты мне не отвечаешь?». Вряд ли бы Лиам ответил бы честно — сказал бы: «Просто устал». Это была бы ложь не ради лжи. Просто Лиам и сам не знал правду. Или правда была слишком пугающей даже для него. – Ты ведь не бросишь меня одного? Лиам удивленно нахмурился. Это был слишком продуманный вопрос для того, чтобы задать его просто так. И... вероятно, Зейн примерно представлял, каким должен быть ответ. Не содержание. Форма. Это вопрос на который нельзя ответить «да» или «нет», потому что он подразумевает нечто иное. Нечто сакральное. И важное. На самом деле Лиаму казались важными почти все разговоры с Зейном. Даже когда приходилось отвечать на вопросы в стиле: «Почему соль соленая, а сахар сладкий?» Вообще-то тогда ему пришлось натерпеться, потому что Луи, воспользовавшись тем, что Лиам отлучился на минутку, успешно ввел Зейна в заблуждение. Он сказал, что соль — это сахар, измененный с помощью его слез. И тогда Зейн категорически отказался употреблять соль в пищу, если её нужно добывать таким зверским способом. Способность Зейна перечить удивляла Лиама больше всего. Конечно, Пейн не был слепым и прекрасно видел, Зейн очень дорожит им и Томлинсоном. Во многом он даже хочет походить на них, хотя они были не самыми блестящими примерами для подражания. И поэтому его способность отстаивать собственное мнение была изумительной. Ведь Зейн в глубине души считал, что Луи и Лиам сразу отвернутся от него, если он скажет слово поперек. У него было «Я». У него была жажда к познанию. И он был человеком, в том смысле, который люди обычно вкладывают в это слово. Это значило одно — переживая одну фазу за другой, Зейн в конце концов полностью сформируется, как личность. Новая личность. Это будет никак не связано с образцами мозга, соединенными у него в голове. Он уникален, как Лиам и предполагал. И сейчас Зейн со всей своей уникальностью ждал ответа на вопрос, который, похоже, тревожил его уже довольно долго. – Почему я должен бросить тебя? – осторожно уточнил Пейн. Зейн опустил глаза. На скулах причудливо распустился персиковый румянец. Ему шло смущение. Ему шли все эмоции, которые он испытывал. Лиам вообще не мог припомнить, что Зейну не шло, вплоть до его рубашек. – Отец... то есть... мистер Томлинсон пообещал мне собаку, – неуверенно проговорил он. – И сразу после этого он решил, что ему надо уехать. Ты подарил мне трех собак, – Зейн снова взглянул на создателя, так быстро, что Пейн не успел прочитать его эмоцию, и еле заметно кивнул своим мыслям. – Ты уедешь еще быстрее, верно? Что ж, надо было признать, что Зейн весьма неплохо справляется с составлением логических цепочек, подумал Лиам. Он был ошарашен. – Нет, – быстро сказал Пейн. – Нет, нет, нет. Конечно, я никуда не уеду, – поспешил успокоить его Лиам. У него даже повлажнели ладони, чего не происходило даже когда случай у пациента был сложным. – Прямо сейчас я ведь здесь. С тобой. – Все ведь будет, как раньше? – спросил Зейн. Наивная, детская надежда, проскользнувшая в его голосе не намеренно, но очень естественно, заставила кровь в жилах Пейна забурлить, болезненно проносясь по всему телу. Это был маленький паровоз, выгружающий боль на каждой станции. – Мистер Томлинсон вернется и будет будить нас рано утром, ты будешь курить во дворе, я помогать ему, – произнес Зейн так быстро и слаженно, что у Лиама не осталось сомнений — про себя он проговаривал это сотню раз. Возможно, даже играя со щенками. – Никто больше никуда не уедет — мы будем принимать гостей, но не часто, и будем задерживаться допоздна в игровой, и будем играть в карты, и чинить особняк, и косить траву, и поливать цветы? Лиам хотел сказать: «Да». Все сознание, все человеческое, что в нем было, требовало ответить: «Да», нежно поцеловать Малика в лоб, укрыть его одеялом по самый подбородок, погасить свет и мучиться совестью до самого утра, пока беспокойный сон не нырнул бы под его веки. Но это была не та ложь, на которую Лиам был способен. Одна ложь уже чуть не погубила его лучшего друга, одна мнимая зона комфорта чуть не разрушила все, что было построено с таким трудом. Другая ложь была способна на большее — она могла уничтожить самое дорогое, что у него было. Что-то, вернее кого-то, сотворенное руками Лиама. – Зейн... все никогда не будет, как раньше, – тяжело выдохнув, проговорил Лиам, и еле сдержал порыв зажмуриться, когда увидел ужас на лице своего создания. – Это просто невозможно, – объяснил он, стараясь быть убедительным. – Хотя бы потому что теперь в доме будут жить собаки. Это уже поменяет наш распорядок дня, – Лиам пытался звучать доброжелательно и спокойно, будто он управляет ситуацией, но Зейн все равно смотрел на него с видимым напряжением, и оно, к огорчению Лиама, тоже не уродовало лицо Зейна. Казалось, ничто в мире не может сделать Зейна менее прекрасным, менее волнующим. Даже эта дрожь, волной пробежавшая по его телу. Пейн успокаивающе коснулся его руки, не понимая толком, кому это нужно больше — Зейну или ему самому. Он мечтал взять его за руку, наверное, еще до того, как вошел в комнату. – Мистер Томлинсон вернется уже хирургом, – заметил Пейн. – Особняк когда-нибудь будет полностью отремонтирован. Ты увидишь зиму, – с какой-то теплотой заметил он, представляя снежинки, запутавшиеся в волосах Зейна, снежных ангелов на заднем дворе, точно повторяющих фигуру Зейна, глинтвейн, который он, возможно, позволит Зейну попробовать. Малик чуть-чуть повеселеет и раскраснеется, но от этого станет только больше смеяться. Красиво. Как бубенцы. – Она тебе понравится, – с уверенностью добавил Лиам. – А потом, возможно, наш край тебе наскучит, и ты захочешь отправиться в путешествие... – Я не захочу! Я никогда не захочу! – капризно воскликнул Малик. Лиам с опозданием подумал, что такой реакции следовало ожидать. Зейн с самого начала не желал ничего слышать про... вынужденное расставание. И Пейн не хотел признавать, что повторяет это из раза в раз не столько для него, сколько для себя. Сам он был уверен, уверен полностью, что Зейн захочет повидать мир, и тогда для него все рухнет. И к этому надо было начинать готовиться уже сейчас. Это правильно. Лиам знал, что не обидится — как можно, если все было сделано ради того, чтобы Зейн познал жизнь в полной мере? У него и счет неплохой имелся в банке — Зейну хватит на всю жизнь, на путешествия, на домик в любом уголке света, на аттракционы, на новые блюда, на образование, если он захочет. Луи, конечно, говорил, что первостепенно надо думать об особняке, но Лиам уже давно все решил. Еще когда Зейн был эскизом в блокноте. Мог ли он себе представить, насколько картина будет отличаться от эскиза? Наверное, нет, ведь никто и никогда не создавал нечто подобное. И Зейн — не просто создание. Он феномен. Уникум. И его личное чудо. – Тише-тише, не надо кричать, – попросил Лиам, собираясь с мыслями. – Ты не можешь этого отрицать. Однажды все молодые люди отправляются на поиски себя, – попытался пояснить Пейн. – Для этого нужно повидать свет... – Ты просто хочешь избавиться от меня. Лиам схватил его за подбородок. Слова Зейна пронзили его между ребер. – Зейн, посмотри на меня, – Малик продолжал упрямо смотреть вниз. – Зейн, я никогда не хотел избавиться от тебя. Зейн, я тебя... очень ценю, – произнес Лиам, хотя язык явно хотел озвучить что-то другое. Злость на себя проскользнула в голове навязчивой, требовательной мыслью. – И я не представляю без тебя своей жизни. Однако факт заключается в том, что я твой создатель, – добавил Пейн уже тише. Ему почудилось, он ненароком повысил голос. – И уж коли ты мое создание, рано или поздно ты меня покинешь. Зейн расстроенно убрал его руку со своего лица. – Тебе обязательно быть моим создателем? – спросил он, снова звуча, как ребенок. – Разве ты не можешь быть кем-то другим? Стало необычайно жарко. По крайней мере, дышать Лиаму теперь было тяжело. Проклятая аритмия — если, конечно, это была она. И руки, обычно ловкие, теперь стали тяжелыми. Пейн слышал свой голос будто со стороны. – Кем-то другим? Кем например? – Кем угодно, от кого мне не нужно будет уходить, – с мольбой проговорил Зейн, и Лиам понял, что это провал. – Или кем-то, с кем я смогу уйти, если это необходимо, – уступчиво добавил он. – Только чтобы не расставаться. Лиам протянул руку. Он никогда не желал делать Зейну больно, никогда не хотел слышать отзвуки умирающей надежды, срывающиеся с его губ. Лиам всегда руководствовался мыслью о том, что делает все ради блага своего создания. Но его слова ранили, и Зейн, которого Лиам хотел только радовать, расстроен. – Подвинься ближе, – сказал он. Нотки его голоса окрасила хрипотца. Зейн послушно закопошился, оказываясь очень близко к его лицу. Теперь он мог чувствовать дыхание создателя на своих губах. Дышать так было очень приятно. Непривычно и страшно, потому что Зейн весь дрожал, но приятней, чем все, что Малику доводилось испытывать. Он чувствовал, что они движутся в верном направлении, и ему вдруг подумалось, можно ли соприкоснуться губами? Как если бы Лиам поцеловал его в лоб, только в губы. Лиам чуть-чуть вытянул шею. В этот момент сердце Зейна зашлось чередой резких ударов. Он хотел, чтобы Лиам коснулся его губ, хотя бы на несколько секунд, но от удивления открыл рот, и их губы идеально дополнили друг друга. От них веяло жаром — он был горячим, и Лиам тоже. Зейн почувствовал руку на своем затылке — создатель тянул его к себе, ближе, а они никогда не были настолько близки. Он делал что-то ласковое с его губами, помогая себе языком, и каждое касание плавило Зейна до критического состояния. Он не совсем понимал, что это и куда оно ведет, но куда бы оно ни вело, ему нравилось, как рука Лиама гладит его шею. Нравились мурашки, бегущие по его спине. Ему нравилось то горячее-свинцовое, сбегающее вниз, когда Лиам заигрывался и, не отрываясь от его губ, зарывался пальцами в его волосы. Зейн толком не понял, когда его рука стала делать тоже самое. Но, кажется, создателю нравилось. Ладонь по-прежнему ласкала его шею и затылок, когда Лиам откинулся назад. У него был какой-то странный, блаженный вид, а Зейн продолжал касаться, играть с его волосами, не зная, как остановиться. Лиам сделал нечто, что ему никогда не хотелось бы прекращать. Он подарил ему какое-то новое, незабываемое чувство, которое сначала казалось вечностью, а теперь Зейну было мало. – Сделай так еще, – попросил Зейн.