Создатель

Суета действовала на Зейна благоприятно. То ли потому что он привык к ней, пока таскался за Луи в первые дни после пробуждения, то ли потому что у них в особняке к огромному неудовольствию почти всех его обитателей все время происходили какие-то нежданные сюрпризы. Безмолвная тишина по большей части угнетала его, а вот легкий шум, напротив, даже слегка успокаивал Малика — так он чувствовал, что они все живы, и у них все под контролем. Зейн даже почти напросился с создателем и Луи в таинственное восточное крыло, но Томлинсон честно признался, что благополучно выкинул из головы, какие именно доски на полу прогнили, поэтому лучше было не рисковать лишний раз: существовала не шуточная вероятность провалиться в подвал и свернуть себе шею или переломать руки и ноги. Пока Лиам пытался выяснить, как именно они собираются заниматься починкой заброшенных помещений, если даже понятия не имеют, что именно сломано, Луи уже исчез в нежилых комнатах, пытаясь найти все необходимое для дороги. Он еще весной умело сбагрил туда почти весь хлам, не особенно нужный в повседневной жизни. У Зейна было не так много пожитков для дальнего пути, но он все равно слабо представлял, как уложить их в чемодан правильно. Что-то подсказывало Малику, что в этом действе есть какой-то алгоритм. Он пытался подсмотреть, что делает создатель, но Лиам укладывал в дорогу слишком разрозненные и странные вещи, чтобы заподозрить в этом какую-то систему. Во всяком случае, Зейн плохо понимал, зачем в пути нужны старые песочные часы. Возможно, создатель собирался варить по дороге яйца, но в этом не было никакой необходимости, потому что с такой задачей мистер Томлинсон справлялся куда лучше, чем они оба. Заметив беспокойство на лице своего создания, Лиам сразу же отставил сборы и подошел к Зейну сзади, обнимая за талию. Малик накрыл его руки своими, отрывисто дыша, будто в пищевод попала бабочка с широкими крыльями. Ему было необходимо чувствовать Пейна рядом, но он толком не знал, как это выразить. Просто надеялся, что Лиам его понимает, потому что создатель знал все на свете, то, о чем другие люди не имели ни малейшего представления. Это было никак не связано с наукой или медициной, это было нечто иное, выше и тоньше, как самое настоящее искусство, что Зейну только предстояло понять. – Я сегодня тебя не целовал, – заметил Лиам, прижимаясь щекой к щеке Зейна. – Что тебя тревожит? Прижавшись спиной к его груди, Зейн почувствовал знакомое, домашнее тепло. Оно причудливо уживалось со смутным волнением, которое создатель всегда вызывал у него, когда находился рядом. Ему даже казалось, он появился на свет с этим чувством, разве что сейчас оно было в сотни раз сильнее, чем прежде. Зейн даже замечал, как оно растет. Просто вдруг в голове что-то щелкало: «Вот сейчас. И еще больше, чем раньше». Кажется, создатель всегда видел это, потому что сразу за осознанием приходило прикосновение, каждый раз иное, но неизменно нежное и долгое, как их первый поцелуй, воспоминания о котором волновали Малика до дрожи. – Я не знаю, как собирать вещи, – ответил Зейн, чуть-чуть повернув голову, и Лиам все-таки ухитрился невесомо коснуться его губ. Зейн осторожно повернулся к нему, не разрывая поцелуй, и он ненавязчиво углубился, становясь теплее и ярче, как разгорающийся камин. У Малика каждый раз перехватывало дыхание, когда они целовались. Будто он бежал, быстро-быстро, и ноги становились тяжелыми, словно огромный валун у обочины дороги, а грудь напротив — легкой, точно перышко, кружащееся в воздухе. Казалось, правильнее чувства не существовало в природе. Волшебные руки создателя скользнули по его тонким предплечьям и остановились на самих плечах. От них тоже исходило летнее тепло. Лиам справедливо походил на солнце, согревающее и ослепительно яркое, а Зейн просто обожал солнце и всегда тянулся к нему, как цветок. Как нежный подсолнух. – Это просто, – ответил Лиам, на секунду отстраняясь. Красивые глаза цвета густой карамели вопросительно уставились на него, и Пейн, не удержавшись, стал целовать Зейна чуть выше ресниц. Веки Малика были теплыми, как и все его лицо. – Весь секрет в том, что не нужно ничего собирать. – То есть? – сбивчиво переспросил Зейн, облизывая разгоряченные губы. Он все еще пытался сосредоточиться на разговоре, но с создателем всегда было тяжело делать несколько вещей одновременно, потому что для Зейна он был центром всего на свете. И, хотя Лиам никогда не сердился, если Зейн чего-то недопонимал или не улавливал, Малик все равно очень хотел объять как можно больше за раз, чтобы доктор Пейн мог по настоящему им гордиться. – Я где-то слышал, что брать в дорогу ничего не нужно, – поделился Лиам, задумчиво нахмурив брови, пытаясь вспомнить, была ли это статья в утренней газете или просто дружеская беседа с кем-то из врачебной элиты. – Можно покупать необходимые вещи прямо на месте. – Это говорилось про купальные принадлежности и еду, – послышался голос Луи за дверью, и уже через мгновение он оказался на пороге комнаты. Секундной заминки хватило бы, чтобы отстраниться, но Лиам даже не дернулся. Он знал, что не отпустит Зейна от себя, даже если это будет смертельно необходимо. Луи и так своими глазами видел, что они спали на одной кровати. Тут больше нечего было добавить. Для Лиама, который ценил личное пространство, почти как свою жизнь, это было даже не признание — настоящий крик всему миру, громкий и честный. – И, кстати, это весьма разумно, потому что я собираюсь купить нам настоящего марсельского мыла, – вмешался Томлинсон, уверенным шагом проходя в спальню. У его ног настойчиво крутились собаки, изо всех сил пытаясь привлечь внимание нового приятно пахнущего человека. – Ой, постыдились бы! Здесь же дети! – Луи демонстративно прикрыл любопытные глаза ладонью, оставляя огромную щель между пальцами, чтобы внимательно за всем наблюдать. Смущенно покраснев, Зейн смутно догадался, что над ними просто пошутили. Пожалуй, такое он мог понять, потому что ребенком Луи точно не был. И еще потому что у мистера Томлинсона оказалось слишком веселое лицо для человека, который говорил: «Постыдились бы». В последний раз он сказал что-то такое любопытному соседскому мальчишке, который пытался утащить свежие газеты с их крыльца и бутылку молока, и Зейн подумал, что в жизни бы не смог произнести ни слова, если бы мистер Томлинсон посмотрел на него также сурово, как на маленького воришку в тот раз. – Очень смешно, – фыркнул Лиам, самозабвенно опуская подбородок на плечо Зейна, что сразу же заметно успокоило Малика, и покосился в сторону Луи. Он чувствовал себя превосходно: хотелось поднять Зейна на руки и понести куда-нибудь далеко, где солнечно и жарко, где есть море, набегающее на песчаный берег, и прозрачная вода с белоснежными ракушками. – Ты чего такой довольный? – Ну, у меня хорошие новости, – радостно отозвался Томлинсон, опускаясь на одно колено, чтобы потрепать счастливого Аристотеля по голове. – Из-за дыры в крыше дождевая вода стабильно накапливалась, и большая часть помещений в восточном крыле покрылась плесенью, – невероятно жизнерадостно протянул он. – Кое-где даже мох есть. Да и мебель по большей части подгнила, поэтому все придется выбросить! Пожалуй, Томлинсон выглядел слишком ликующим, чтобы сообщать ему прямо сейчас, что он и так собирался выбросить почти весь старый хлам из пострадавшего восточного крыла. Доктору Пейну давно хотелось отделить рабочую часть особняка от жилой, чтобы посетители даже близко не приближались к уютной игровой комнате и небольшой светлой гостиной, предназначенной только для их развлечения. Для гостей Лиам собирался отстроить другие помещения, чтобы одно не накладывалось на другое. Нет, конечно, Пейн рад был непринужденно пообщаться с другими людьми, просто ему всегда хотелось держать посторонних подальше от семьи. Фамильные безделушки должны были остаться только для их пользования, а вот новые вещи, к которым он не успел бы эмоционально привязаться, можно было использовать для приемов. – Отличные новости, – фыркнул Лиам, снова стискивая руки на талии Зейна. Ему нравилось замечать, что у них с Маликом совершенно идеальные объятия. Они выглядели замкнутым кольцом, без конца и начала, как самая настоящая бесконечность. Лиам слишком любил это слово — в нем было все, в чем он нуждался: Зейн и наука. Именно в таком порядке. – А почему это хорошие новости? – поинтересовался Зейн, с переменным успехом пытаясь сосредоточиться на беседе. Ему тоже очень хотелось обниматься. – Потому что Луи уже давно просил меня починить крышу, чтобы такого не произошло. Я сказал, что это ерунда, и вода никогда не попадет в комнаты, но он в который раз оказался прав, – спокойно объяснил Лиам. У него было слишком хорошее настроение, чтобы хоть капельку сердиться по этому поводу. Он уже догадывался, что Томлинсон будет напоминать об этом до конца жизни, но ему сейчас было не до того. Хотелось поднять Зейну настроение и отвлечь от неумения укладывать багаж. – А ты почему еще здесь? – поинтересовался Пейн у Томлинсона, который, похоже, не собирался уходить. – Хотел собрать ваши вещи, – хмыкнул Луи, отряхивая руки от несуществующей пыли и решительно встал с колен, отвлекаясь от пса. Аристотель, который рассчитывал провести так весь день, жалобно заскулил. Он твердо вознамерился отобрать вкусно пахнущего человека у других собак. – Нет, серьезно, идите и погуляйте в саду, – сказал Томлинсон, придирчиво оглядывая кое-как собранные чемоданы. – Вы явно отвыкли от моего постоянного присутствия. Побудьте вдвоем, потому что до Лондона будем ехать в одном купе. Малик уже собирался привычно спросить, что такое «купе», где именно находится Лондон и как долго нужно будет ехать, но вовремя рассудил, что это он узнает уже очень-очень скоро, а вот некоторые другие вещи следовало уточнить прямо сейчас, пока создатель не увел его из комнаты. – Тебе разве не будет грустно одному? – поинтересовался Зейн, чуть-чуть склонив голову на бок. На одно короткое мгновение Зейну даже справедливо показалось, будто Луи обязательно скажет что-то странное, чего он никогда в жизни не поймет, потому что мистер Томлинсон всегда выбирал трудно трактуемые фразы, но его ответ был простым, как ломоть свежего белого хлеба с воздушными дырочками, который всегда оказывался на столе к их раннему ланчу. – Поверь мне, я никогда не бываю один, – мягко ответил Луи, легко улыбнувшись, и быстро помахал Зейну и Лиаму рукой. Они даже не успели покинуть комнату, а Томлинсон уже с ловкостью освободил оба чемодана от их сомнительного хлама. Зейн смог мельком подумать, что песочные часы создателя теперь точно останутся дома, потому что Луи предпочитал ездить налегке. И еще потому что самому мистеру Томлинсону почти никогда не были нужны песочные часы, чтобы варить яйца. Он важно звал это интуицией и обещал Зейну научить его такому же трюку, но только в тайне от создателя. Создатель вообще был скептично настроен по поводу многих вещей. Не то чтобы он в открытую запрещал ими заниматься, но, Зейн видел, что Лиам заметно напрягался, когда мистер Томлинсон вдруг начинал «предсказывать будущее» с помощью чашки чая или кофе. И еще ему не нравилась старая книга про сны, которую Луи хранил у себя в комнате. Не говоря уже о том, что он всегда закатывал глаза, когда мистер Томлинсон говорил: «О, Господи!» или «Да боже ты мой!». Впрочем, как-то раз он сказал Зейну, что это личное дело каждого. Малик толком не разобрался, что создатель имеет в виду, но пообещал себе это выяснить, не спрашивая ни у мистера Томлинсона, ни у самого Лиама. Зейн смутно чувствовал, это очень важный вопрос, ответ на который каждый должен найти самостоятельно, чтобы он не был ложным или противоречивым. – Есть у меня подозрение, что ему стало хуже после путешествия, – негромко сказал Лиам, когда они оказались за дверью. Зейн даже не заметил, в какой момент его ладонь оказалась в сильной и ободряющей руке создателя, но это было приятное и очень волнительное чувство, как и все, связанное с их прикосновениями. Он даже вообразил себе, что они именно так гуляют по Лондону, которого Малик никогда раньше не видел. Должно быть, этот город большой и прохладный, многолюдный и, конечно, очень далекий. Зейну нравилось думать, что создатель будет рядом с ним даже в незнакомом месте. Это вселяло уверенность и какую-то смутную надежду, что все обязательно будет хорошо. – Почему? – спросил он, незаметно для себя поглаживая ладонь Лиама большим пальцем. Это выходило как-то само-собой, будто он всю жизнь так и делал. И, если честно, ему очень хотелось, чтобы так было всегда, потому что Лиам был нужен ему каждую секунду, а не просто время от времени. – Он все больше себе противоречит, – объяснил Пейн со вздохом. Малик вопросительно уставился на него. Ему казалось, что мистер Томлинсон ведет себя, как обычно. – Вроде как грубит сильнее, чем всегда, но и заботится о нас с большим энтузиазмом. И так во всем, что Луи делает. Показалась широкая лестница, и Зейн непринужденно запрыгал по ступенькам, впрочем, не выпуская ладонь Лиама. Он обожал так делать, но Луи всегда запрещал ему носиться по дому, а один раз даже пообещал огреть метлой. С создателем было по-другому — Лиам всегда держал его за руку, чтобы он не упал, а иногда, прямо как сейчас, прыгал вместе с ним. У него было беззаботное лицо, хотя они секунду назад говорили на серьезную тему, словно доктор Пейн тоже наслаждался этим восхитительным моментом. До крыльца они добрались такими же прыжками, будто бы даже пытаясь обогнать друг друга, но это было невозможно, потому что их руки по-прежнему были сцеплены чуть ли не намертво. Солнце все еще ласково пригревало. Сегодня оно было слишком ярким, разогнало даже слабые намеки на облачка, но Лиам как никогда чувствовал скорое приближение старушки осени. Это было самое длинное его лето, оно оказалось наполнено жизнью и Зейном. И снова два слова, обозначающие друг друга. Пейн не мог себе представить, как жил раньше без легкой улыбки, глубокого голоса, нежных, ласковых прикосновений и мягкого влюбленного взгляда Зейна. Ему казалось, что жизнь без Зейна была всего-навсего тревожным сном, и Малик всегда был рядом, наполняя его обыкновенное существование изумительной радостью и почти детским восторгом. – Я думаю, он очень боится поездки, но не может нам в этом признаться, – подумав, проговорил Зейн, задерживаясь взглядом на крошечном взъерошенном воробье, который упорно выискивал что-то в высокой траве. Наверное, свежие семена, которые остались после цветов. Сад выглядел прекрасно. Даже будучи запущенным и диким, он казался невероятно пышным и богатым. Остатки былого величия наполняли каждый плохо подстриженный куст и каждое не спиленное плодовое дерево, ломившееся от фруктов. Лиаму очень нравилось, как здесь все выглядит — план составляла еще его пра-пра-прабабушка, которая знала толк в отличных садах — хотелось лишь привести в порядок старую беседку и чуть-чуть навести лоск на убранство двора, чтобы Зейн мог безопасно бродить около особняка, не рискуя столкнуться с крысами или опасными насекомыми. Появилось желание подхватить его на руки и понести прямо к беседке. – Почему ты так думаешь? – уточнил Лиам и перевел взгляд на Зейна. Он, конечно, был красивее любого сада, особенно, когда смотрел прямо на него своими нежно-лучистыми глазами. – Мистер Томлинсон всегда старается быть нашей опорой, – ответил Малик, смешно наморщив нос. – Если мы заметим, что он тоже может чего-то бояться, то сами испугаемся еще больше. Так он думает, – поделился Зейн. Лиам понимающе кивнул. – Скажи, как это называется? – вдруг спросил он, глубоко вдохнув. Его грудь красиво поднялась и опустилась, как дикая, необузданная волна. – Что называется? – уточнил Лиам, притягивая Зейна чуть поближе, и невесомо поцеловал в лоб. У Зейна начали отрастать волосы, и Лиам подумал, как красиво они будут выглядеть, хаотично спадая на лоб. Впрочем, он знал, что Зейн всегда будет выглядеть прекрасно, как бы ни менялся его облик. Просто потому что он такой, какой есть — все его изменения будут удивительны и восхитительны. – То, что у нас, – Малик чуть склонил голову на бок. Лиам улыбнулся, привычно ощущая, как ярчайшее солнце распространяется по всему его телу. Это было невозможно с научной точки зрения, но это было именно то, что Пейн ясно чувствовал, когда говорил с Зейном, когда прикасался к нему, когда просто находился рядом или даже смотрел издалека, потому что Малик делал невероятные вещи, даже не осознавая этого. – Это любовь, – ответил Лиам, открыто любуясь. – Но я ведь тебе про это уже рассказывал. Ты забыл? – Нет, мне просто нравится, как ты произносишь это слово, – объяснил Зейн и взял его за другую руку, и они снова стали замкнутым кольцом. – А я думал, ты больше меня целовать не будешь. – Почему? – нахмурился Лиам, заглядывая в любимое лицо. – Потому что Луи приехал? Нет, сейчас на нем не было и легкой тени сомнения. Зейн, казалось, вообще не умел сомневаться в нем даже самую малость. Не было на его прекрасном лице и призрака обиды, словно Малик оказался просто не способен на такое чувство. Это было никак не связано с тем, что он не имел представления о многих вещах. Просто Зейн тоже чувствовал: их связь нерушима и нескончаема, как вселенная. – Да, – честно ответил Зейн. – Я сначала хотел ему сказать, а потом вдруг подумал, что ему про это знать нельзя. Ты странно себя повел, – добавил он чуть тише. – Я был обескуражен, – признался Лиам. – Не думал, что он вернется так быстро, и оказался не готов к тому, что нас потревожат. Скрывать, конечно, нечего, но есть такие вещи, которые я бы хотел сохранить только для нас двоих, – проговорил он. Зейн кивнул: это чувство казалось ему знакомым. Конечно, очень сильно хотелось поделиться радостью этого нового общения с создателем и вместе с тем хотелось жадно спрятать все, что у них было, и никогда никому не говорить, чтобы это было только их и ничье больше. – К тому же, у меня были подозрения, что он сильно обеспокоится, – добавил Лиам, разводя руки Зейна и закидывая их на свои плечи. Теперь он снова крепко держал Зейна за талию, тесно прижимая к себе, и что-то в этом положении казалось Малику двусмысленным. Будто за этим должно было следовать что-то еще, но что именно, Зейн пока не мог понять. Чувствовал только, они должны пойти дальше и переступить еще одну ступеньку. Очень-очень важную. – Почему? – полюбопытствовал Зейн, моргнув для отвлечения. Ему было очень тяжело сосредотачиваться: в последнее время у тела появилась дурацкая привычка каменеть и пылать, а как справиться с этим — не понятно. По-своему это было даже приятно, но постепенно становилось как-то больно, как будто ему было нужно что-то, что обязательно помогло бы справиться с напряжением. Он даже смутно чувствовал, что у создателя есть похожий недуг. – Потому что Луи сам обжегся, и теперь у него предвзятое отношение к этому чувству. Впрочем, оно в любом случае приняло неправильную форму, – поморщившись, добавил Пейн. Зейну нравилось, когда Лиам объяснял ему подобные вещи. Так было проще разобраться буквально во всем. – Знаешь, он мог возненавидеть любовь, но вместо этого возненавидел себя, – с сочувствием добавил Пейн. – Это тоже не правильно. – А как правильно? – поинтересовался Зейн осторожно. Прижиматься живот к животу тоже было очень приятно. Пейн с нежностью посмотрел в его глаза, напоминающие два сладко-карамельных плена, отражающие его собственное лицо. До Зейна ему ни разу не хотелось видеть в чьих-то глазах себя. Это даже казалось ему весьма глупым, как и все, что имело лишь отдаленное отношение к науке. Но теперь все, каждая вещь на свете, напротив приобрело новые цвета и оттенки. – Просто любить, этого достаточно, – объяснил доктор Пейн бархатистым голосом. – Ты поймешь по ходу дела. Зейн замер на долю секунды и потянулся к губам Лиама. Ему нравилось проявлять инициативу, нравилось осознавать, что создатель также тает из-за него, как он сам из-за создателя. В такие моменты, когда Малик нежно исследовал его рот, Лиам становился невероятно нежным, и Зейн чувствовал, он позволит ему, что угодно — любую глупость, даже нелогичную и неправильную. Для Малика это было важно. Иногда ему даже хотелось застонать, потому что происходящее между их губами напоминало волнующий сон. Тело напрягалось так сильно, как никогда раньше, но в этот момент не нужно было думать ни о чем, кроме поцелуя, и Зейн просто наслаждался тем, как Лиам ласкает его рот. И даже завершение, финал этого волшебства становился сказкой, когда Пейн в последний раз проводил языком по его губам. – Когда ты целуешь меня, я чувствую себя самым счастливым человеком на свете, – сказал Лиам, чуть откидываясь назад, но так и не выпуская Зейна из объятий. Ему просто не хотелось этого делать. Никогда. – Этого не может быть, – ответил Зейн, странно улыбнувшись. И эта лукавая улыбка бесконечно шла ему. Наверное, кроме него не было никого на свете, кому бы так подходила эта легкая, чуть хитрая улыбка. Впрочем, в мире не существовало другого такого Зейна. Он ведь был невероятным и единственным. – Почему? – осторожно спросил Лиам. – Потому что когда я целую тебя, я самый счастливый человек на свете, – произнес Зейн уверенно. Лиам почувствовал, что его разрывает от нежности. Он никогда не был так удивительно счастлив, как сейчас, даже успешно заканчивая обучение на врача, даже получая самую ценную награду в мире за заслуги перед наукой, даже купаясь в признании коллег и восхищении обычных людей. Даже когда Зейн открыл свои глаза, потому что нынешний миг был намного лучше. – Я тебя люблю, – сказал Лиам. – Я тебя очень люблю, Зейн. У Зейна неожиданно заколотилось сердце. Его пальцы переместились поближе к шее Лиама и легко пробежались по теплой коже. Он казался себе маленьким и домашним, как если бы Пейн вдруг приручил его. – Ты такого еще не говорил, – произнес он медленно. То, что сказал Лиам, казалось приятным и вкусным. – Как нужно правильно отвечать? Может, в другой ситуации и с другим человеком доктор Пейн бы рассмеялся на такой вопрос. Но это была серьезная тема, это был самый важный разговор, какой только мог быть. Нет, никогда его прекрасный, его милый Зейн не будет принадлежать кому-то еще. Потому что этому чувству не было аналога. Они здесь. Они вместе. И то, что происходит между ними, естественно, безупречно и прекрасно. – Здесь нет определенного правильного ответа, – объяснил Лиам, легко улыбнувшись, и чуть-чуть повернул голову, подставляя щеку под солнечные лучи. – Ты должен подумать об этом и ответить, только когда будешь готов. Только подумай хорошо, ладно? – попросил он мягко. – Ладно, – кивнул Зейн. Он собирался думать об этом долго, очень долго, пока не придет к самой правильной мысли, потому что создатель доверил ему это. А создатель никогда не доверяет кому-то просто так. – Я волнуюсь, – выпалил Малик вдруг. Внезапно Лиам наклонился и решительно подхватил его: запросто, словно Зейн совсем ничего не весил. Малик изумленно выдохнул, округляя восхитительные глаза, и еще сильнее обхватил Пейна за шею. Создатель впервые поступал так спонтанно и странно, и еще Зейну стало немного удивительно, когда он оказался приподнят над землей, но Малик совершенно точно знал, что Пейн ни за что на свете его не уронит, хотя сердце колотилось даже на кончиках пальцев и на краешках губ. – О чем ты волнуешься? – спокойно спросил Лиам, легко покружив его, и решительно направился вглубь сада, к знакомой беседке. – О поездке! – запальчиво ответил Малик в странном восторге. Кататься вот так было даже лучше, чем на машине. – Я же нигде не был. – Это и будет твой первый опыт, – объяснил Лиам, делая вид, будто хочет подбросить Зейна, и Малик восторженно вскрикнул, глядя на него абсолютно влюбленными глазами, когда Пейн приподнял его еще выше. – Не волнуйся, ладно? Я всегда буду с тобой и все тебе покажу, – пообещал он. Зейн широко улыбнулся, каждый его вдох оказался наполнен невероятной радостью. – Ты создан для того, чтобы жить и наслаждаться этим. Поэтому никогда не бойся, я сделаю все, чтобы защитить тебя, – заверил Лиам и снова потянулся к его губам, так и продолжая держать его на руках.