Создатель

Таких насыщенных дней в жизни Зейна еще не было. Он вставал в непривычное время, иногда засыпал посреди дня в дороге, чтобы очнуться к вечеру и полюбоваться дивными видами. Это были самые удивительные закаты и самые красивые рассветы, какие ему только доводилось наблюдать. Незнакомцы, так не похожие на деревенских жителей, занимались вполне привычными делами, говоря сперва на понятном языке, но со странным, чудным наречием, а потом и вовсе перешли на забавный, чуть урчащий язык, на котором мистер Томлинсон умел весьма бегло ругаться, не забывая при этом активно жестикулировать. Воздух вскоре переменился, незнакомые ароматы пьянили, как бродящий напиток из таверны, а создатель... Лиам всегда был рядом. Его рука, крепко сжимающая ладонь Малика, теперь была такой естественной и привычной, что когда им по неволе приходилось разъединяться, Зейн чувствовал себя неправильно, и пальцы начинали дрожать от непонятного, мелкого холода. Путешествие казалось восхитительно долгим, как упоительное сновидение, и изумительно коротким, словно взмах крыльев бабочки, одновременно. Столько мест и событий пронеслось у Малика перед глазами, что он даже не мог вспомнить их подряд, переключаясь с одного воспоминая на другое. Сначала они побывали в Дувре. Восхитительные белые скалы заставили Зейна широко открыть рот, пока он рассматривал это величественное зрелище. Красоты природы потрясли его сжимающихся в легких каучуковых мячиков. Он еще никогда не видел таких красот, как не видал и обширной водяной глади, простирающейся на многие, многие мили вперед. Куда там маленькой ванной! Здесь воды было на миллион таких, на миллионы миллионов ванн в их старом особнячке. Эта вода оказалась не просто прозрачной, а голубой, синей, серой, рыжей, огненно-красной и песочной в зависимости от погоды и времени суток. Потом они сели на паром, и Зейн, с непривычки немного помучившись от морской болезни, всё-таки смог полюбоваться красивыми видами бьющей о борт воды. Лиам придерживал его за талию, даря необыкновенное чувство безопасности и тепла, и с упоением рассказывал про обитателей подводных глубин — некоторые существа, которых так ярко описывал Пейн, казались странными и выдуманными, но причины обманывать и рассказывать небылицы у него не было. Лиам всегда был честен, даже когда говорил о вещах, которые Зейн не совсем мог понять. Однако радость узнавания, узнавания всего именно от Лиама, была для Зейна едва ли не самой важность частью их прекрасного путешествия. Он уже не жалел, что они решили сорваться с места и ненадолго покинуть родной особняк. Это был их надежный дом, куда всегда можно было вернуться, поскитавшись по чудным дальним краям, таящих в себе такие вещи, каких не могло быть в их родной местности. Мистер Томлинсон тоже на вид был спокоен, неторопливо гулял с собаками по палубе, периодически вдохновленно прикладываясь к бокалу с красноватым ароматным напитком. Вскоре его скулы зарумянились, глаза приобрели безмятежную мечтательность, и он принялся читать стихи. Пока наставник красочно рассказывал про Джона Ячменное Зерно, Лиам еще разрешил Зейну послушать, присутствуя рядом и покачивая ногой в такт, но когда Томлинсон разошелся и принялся скандировать про мельника и его жену, доктор Пейн мягко увел Малика на другой конец палубы. Мистер Томлинсон не приуныл — вокруг него уже собралась толпа желающих послушать, чем кончилось дело. А после на корме он столкнулся с попутчиком из поезда и так обрадовался, что даже спустил Аристотеля с поводка, хотя это было запрещено. Немного передохнув в Кале, они двинулись дальше, попутно рассматривая окрестности. Всё казалось таким большим и вместе с тем до любой точки на карте можно было легко добраться, так что у Зейна даже глаза разбегались от предоставившихся возможностей. Он с радостью знакомился с людьми — многие из них говорили по-английски — пробовал местные блюда, в основном рыбные, и любовался старыми постройками. Луи предложил заглянуть по пути в Собор Нотр-Дам и получил от Лиама такой многозначительный взгляд, что примолк на добрые десять минут. Небольшая стычка уже случилась в таверне накануне, когда Луи предложил грустному незнакомцу погадать на кофейной гуще. Лиам полчаса отчитывал мистера Томлинсона на заднем дворе за то, что он несет в массы ересь, а Луи еще умудрился сказать ему, что не родись он под знаком упертой Деметры, было бы намного проще. Рука Лиама сжимала пальцы Зейна слишком крепко, и Малик поспешил узнать, что именно стало причиной странного инцидента. Он уже не раз замечал, что у мистера Томлинсона и доктора Пейна случаются небольшие противостояния на интересной, но непонятной теме, которая не ссорит их, но увлекает на долгие и долгие часы рассуждений. Они как раз направлялись к Парижу, и скоротать время в дороге можно было лишь приятной и полезной беседой. Вопрос Малика приятно обрадовал доктора Пейна, и он даже уселся поудобнее, чтобы поведать всё в мельчайших подробностях. – Понимаешь, Зейн, – с удовольствием начал Лиам тоном сказочника. Голова Малика лежала у него на плече, и в такие моменты он был очень умиротворенным, словно они сидели дома перед камином. – Не всегда люди с научной точки зрения могли объяснить природу многих вещей, им доводилось и заблуждаться, выдумывать разных нелепых богов, чтобы не бояться простых физических явлений... – Началось, – простонал Луи, картинно закатив глаза. – ...Так они и выдумали религию, – продолжил Лиам, не обращая внимания на стенания лучшего друга. – Не последним фактором возникновения религия была потребность в первом своде законов. Ведь, как ты знаешь, без строго прописанного устава правил нет и общества. Это я, кстати, могу оспорить. Например, многие научные эксперименты сейчас считаются незаконными и неэтическими одновременно, и из-за разных религиозных деятелей, запертых в своем панцире предубеждений и страхов, а также мелких чинушей, что дальше гуманитарных дисциплин и носа не суют, настоящие ученые вынуждены заниматься всякой ерундой. Луи заскребся не хуже собак, которых придерживал на поводке. Последующие несколько часов Зейн пережил увлекательное путешествие в мир древних религий, которые больше напоминали сказки и предания, что мистер Томлинсон так любил рассказывать, пока занимался уборкой и готовкой. Всё это сопровождалось язвительными комментариями Лиама и театральными стонами Луи, раздающимися, как минимум, раз в десять минут. При чем, пока доктор Пейн рассказывал про древние религии с многобожием, он еще как-то пытался себя сдержать, но когда дело дошло до монотеистических религий, начался настоящий сыр-бор. Зейн с любопытством наблюдал за научно-религиозным спором и чувствовал себя, как никогда лучше, каждую минуту узнавая что-то новое. Он ужасно гордился Лиамом, который явно вел в этой беседе. Ночной Париж встретил их прохладой и жилым запахом улиц. Водитель отказался вести их по городу, аргументируя это недостаточно хорошим знанием города, и им пришлось искать транспорт своими силами. Благо, Лиам отлично ориентировался в городе и не хуже Луи говорил по французски. Его голос так забавно звучал, когда он с придыханием произносил букву «r», что Зейн размечтался выучить этот язык, чтобы поговорить с Лиамом по французски. Так что они быстро нашли стоянку такси и по удобной цене добрались до небольшого постоялого двора. На самом деле это был больше пансионат с широкой стойкой регистрации и низенькой пухленькой хозяйкой, полноправно заведующей всеми делами. У нее имелось три тощих, как спички, сына, чтобы помогать клиентам размещаться и несколько расторопных горничных, у которых можно было попросить кофе и быструю уборку. Пансионат был намного больше трактиров, где им уже доводилось останавливаться на отдых, выглядел внушительно, насколько Зейн мог судить в темноте ночи, и даже в каком-то смысле напоминал их старый дом гулкостью помещений. Они взяли себе две относительно просторных спальни. Одну для Зейна и Лиама с большим балконом на самом верхнем этаже, вторую для Луи и уставших в дороге собак. Ужинать совсем не хотелось. Дальняя дорога оказалась слишком утомительной, организм желал только хорошего сна, так что Лиам распорядился о чае для себя и Зейна, чтобы всё не окончилось плачевно из-за обезвоживания. Чем у себя в спальне занимался мистер Томлинсон, Зейн мог только догадываться. Скорее всего он попросил накормить собак, а себе взял стакан стока или чашку горячего шоколада. Как только они оказались во Франции, Луи тут же перешел на воду, нахваливая её на все лады. Слегка распотрошив чемоданы, Зейн с удовольствием снял дорожную одежду. Она вся запылилась и требовала хорошей прачечной. У него был комплект одежды для отдыха и пара прогулочных костюмов, чтобы не ударить в грязь лицом перед столичными щеглами-французами. Почему французы — щеглы, ему так никто и не объяснил, но Зейн готов был поверить на слово. Когда дело касалось опыта, лучше было довериться доктору Пейну и мистеру Томлинсону, которые кое-что на свете да понимали. Тем более, они не пытались его ограничивать и всячески поощряли собственные открытия Зейна. В домашней одежде Лиам сразу же показался Зейну очень уютным, и он, повинуясь смутному порыву, подкрался сзади и обнял его со спины, опуская подбородок на плечо. В дороге почти все касания были мимолетными — очень приятными, искренними, но всё-таки краткими, потому что они могли опоздать на экипаж или потерять свой багаж, зазевавшись. Приходилось следить за собаками, что спешили сорваться с поводка, преследуя почтальона, друг за другом, потому что легко было оторваться друг от друга и заплутать, рассматривая окрестности, но теперь... теперь у них, наконец, было время, чтобы не спешить и восполнить все пробелы. – Соскучился? – понимающе спросил Лиам, прижимаясь к щеке Зейна щекой. Его руки закрыли чемодан и остановились на расстоянии от крышки. – Я тоже. Мы очень спешили, и потому не всё успели посмотреть, не всем смогли насладиться. Но сейчас у нас будет время вдоволь нагуляться по городу, – многообещающе проговорил он. – Правда? – спросил Зейн, глубоко вдыхая. Запах создателя Лиама почти не изменился. Дорога примешала в его волосы свежие нотки морского бриза, изумительных луговых цветов, но основа осталась прежней: мягкая, крепкая, родная, с тяжелыми струнами табака, терпко чувствующимся при приближении. Этот запах казался Зейну самым лучшим на свете. Он был и родным, и волнительным — в нём заключалось всё, что Малику было так необходимо. Сам Лиам от корней волос до кончиков пальцев. – Конечно. Мы тут задержимся на некоторое время, – Лиам развернулся, мягко поймал лицо Зейна в свои уютные ладони и нежно-нежно поцеловал в губы. Когда он отстранился, углы его рта были подняты в нежнейшей улыбке. – Хочешь что-то спросить? Несколько секунд Зейн будто колебался, пытаясь осознать, что именно хочет произнести его рот. В голове точно зрела какая-то мысль. Зейну уже доводилось наблюдать, как цветы распускаются из узких бутонов в нечто пышное и прекрасное, также его мысль сейчас медленно выходила за свои пределы, пытаясь найти четкое и правильное оформление. В последнее время ему это удавалось всё лучше и лучше. – Какие у меня границы дозволенного? – «Границы дозволенного»? – брови Лиама поползли вверх. Зейн смотрел на него мучительным взглядом. Мучительно-сладким, если говорить точнее. – Никаких границ нет. Тебе можно всё. Лицо Зейна на мгновение неуловимо изменилось, а потом его губы оказались на шее Лиама, и у доктора Пейна чуть ноги не подогнулись. У него раньше не было слабостей, а теперь была одна, и такая большая, такая мощная, что уступать этой слабости было не стыдно. Зейн не ломал его — мягко убаюкивал, ослаблял, но ослаблял так приятно, как маковый цвет, дурманящий голову. Ради него можно было сотворить что угодно. А с ним хотелось сотворить даже большее количество вещей. – Можно... можно оставить пятно? – еле слышно проговорил Зейн, едва отрываясь от трепетного поцелуя, перерастающего в что-то настойчивое. – Никаких границ, Зейн, никаких, – шепотом ответил Лиам, поглаживая взъерошенный затылок Малика, и его старания отозвались на коже приятным теплом. Глаза Зейна выглядели опьяненными, губы чуть-чуть припухли. Лиам смотрел на него, и внутри дрожала каждая клеточка. Зейн тоже дрожал — даже грудь поднималась тяжело, словно вдыхать и выдыхать воздух было для него процессом неестественным. Легкая настойчивость была ему к лицу. Малик был таким с первого дня, когда схватил создателя за руку, не желая, чтобы он ушел. Теперь он тоже держал его, но касание было совсем иным, в нем читалось что-то глубокое, тягучее и волнующее. Малик провел языком по губам, очерчивая влажную линию. Сосредоточенный взгляд снова показался из под ресниц. – Ты — совсем другое, – проговорил Зейн, цепко рассматривая лицо Лиама. – Тебя я люблю иначе. Не так, как мистера Томлинсона, не так, как других людей из деревни. С тобой хочется делать такие вещи, какие не хочется делать с кем-то из них. – Это нормально, – кивнул Лиам, касаясь его руки. – Легко и сложно одновременно, но абсолютно нормально. Их губы снова соединились, руки Лиама легли на талию Зейна, сжались чуть крепче, чем обычно, но не переместились дальше, оставаясь на своем месте. И этого тепла и странного огня, что блуждал по жилам и первого, и второго было уже не достаточно. Если бы они могли оторваться друг от друга, но им не хотелось, и странные искорки плясали от одного языка к другому, передавая крошечные заряды направленных частиц. Между ними таяло всё, и даже одежда могла растаять в любой момент. Они устроились на довольно просторной кровати так близко друг к другу, словно она была узкой койкой, впрочем, Зейн и Лиам уже привыкли спать подобным образом, пока жили в особняке. Как будто им было необходимо чувствовать друг друга даже во сне, бессознательно. Они переплетались руками и ногами, устраивались друг на друге, и их тела становились единым сердцебиением. И это тоже было что-то правильное и естественное, не требующее подтверждения или опровержения. Утро не поскреблось через тяжелые занавески, как это бывало в родном особняке, но обозначилось громким стуком хозяйки пансиона, что приглашала всех завтракать. Лиам, просыпающийся обычно чуть лучше, чем Зейн, попросил принести им свежей выпечки, джема и освежающего сока. Конечно, можно было проваляться и до обеда, но дела не следовало откладывать в долгий ящик. Он умылся первым, после чего мягко разбудил Зейна поцелуем в лоб. К тому моменту, когда водные процедуры были проделаны — у Малика больше не было никаких проблем с ванными комнатами — комната уже была наполнена ароматами свежего хлеба и ягодных джемов. Лиам уже раздвинул занавески, и в спальне было ослепительно светло. Стол с завтраком выглядел очень привлекательно, и у Зейна даже слюнки отделились. Он улыбнулся Лиаму, поцеловал его в щеку и выбежал на балкон, чтобы посмотреть наружу. Узкие улочки были залиты светом, люди уже проснулись и шли по своим делам, останавливаясь у булочных. С балкона можно было увидеть окна соседнего дома — там уже кипела жизнь, люди одевались и собирались на работу. Немного пахло сыростью, и Зейн с надеждой посмотрел на восходящее солнце. Когда он обернулся, Лиам уже сидел в кресле и читал газету на французском языке. – Что там пишут? – спросил Зейн, намазывая джемом булочку. – Инфляция, – ответил Лиам, рассматривая печатные буквы, и отложил глазету. – Уверяю тебя, очень скоро начнутся кризис и безработица. Да и войны не избежать, кто бы там что ни говорил, – со вздохом добавил он. – Мы можем только гадать, Зейн, а вот решать будут другие. Впрочем, всё может повернуться совершенно неожиданным образом, и нам нужно быть ко всему готовыми. – Я готов, – кивнул Зейн, глядя на Лиама широко раскрытыми глазами. – С тобой мне ничего не страшно. Лиам улыбнулся и перевесился через стол, чтобы поцеловать Зейна в кончик носа. Когда он отстранился, Зейн обнаружил на своем лице странную и очень широкую улыбку. Хотелось глупо хихикнуть и еще дотронуться до грудной клетки, чтобы проверить, как там поживает расшалившееся сердце. Пейн, словно чувствуя это, успокаивающе коснулся его лба указательным пальцем. Он знал, что в голове Зейна много мыслей и никогда в нем не сомневался. Двери распахнулись без стука, из чего можно было сделать вывод, что это не горничная. Легкий ветерок качнул раздвинутые портьеры, пощекотал Зейну и Лиаму лодыжки. Вместе со сквозняком появился Луи в новеньком прогулочном костюме, придерживая собак на поводке. Увидев хозяев, они тут же рванули к ним, так что Томлинсону пришлось позволить им пошалить. Выглядел он бодрым и выспавшимся, словно проспал часов двадцать, не меньше. – Всем доброго утра, – громогласно объявил Луи, по-хозяйски проходя вглубь комнаты. – На улице прекрасная погода, осадков нет, а на этаже с нами живут еще три человека, один из которых боится собак. – Доброе утро, – радостно откликнулся Зейн. Сократ, что запрыгнул к Зейну на колени, уже во всю облизывал его лицо, но Малик был совсем не против щенячьих восторгов, по-доброму поглаживая пса по голове. Собаки окрепли только внешне, а так были еще совсем щенятами, желающими играть, и хорошо слушались только мистера Томлинсона. Он как-то весьма ловко управлялся со всем, что попадало в его руки. – Мы уже выходим? – обеспокоенно спросил Лиам, торопливо притягивая к себе стакан нетронутого сока. – Нет, я выхожу, – безмятежно ответил Луи, умудряясь заметить пылинку на крышке местного комода. По тому, как дрогнул его глаз, Зейн понял, что у него есть желание поговорить с местной хозяйкой и хорошенько выговорить ей это. – А Вы можете погулять по городу, посмотреть окрестности, пообщаться с местными, – заметив, что Лиам недоверчиво прищурился, Луи развел руками. – Так будет лучше. Втроем нам нечего толпиться, а искать по одному... Зейн, например, не знает, как выглядит Найл, а в городе еще и может потеряться. Что до тебя... только ты заикнешься, что я в городе, он может вдруг исчезнуть. Лично я бы на его месте так и поступил, – зачем-то добавил Томлинсон. – Это лучший выход. Зейну захотелось сказать, что вряд ли бы кто-то стал прятаться от мистера Томлинсона, но решил промолчать. Теперь он чуть лучше понимал человеческие эмоции и знал, что даже правда иногда может восприниматься не правильно. Была огромная разница между истиной и тем, что человек хочет услышать. Мистер Томлинсон, к большому сожалению и изумлению Зейна, был готов услышать о себе плохое и совсем не воспринимал хорошее. Только если это не произносилось шутливым тоном. – Смотри сам, – кивнул Лиам, откинувшись в кресле. – Мы всегда рады помочь. – Удачи, – добавил Зейн, отпуская Сократа из своих объятий. Дружелюбно помахав рукой на прощание, Луи скрылся из комнаты, а веселые собаки с радостью последовали за ним, помахивая хвостиками. Всё происходящее они воспринимали, как удивительную долгую прогулку, а уж если с ними был Луи, то можно было и весь город избродить вдоль и поперек. Мистер Томлинсон казался решительным, настроенным на долгие поиски, и Зейну хотелось верить, что у него всё получится. Он уже знал, что некоторые дорожки человек должен пройти самостоятельно, и это был один из таких путей. Закончив с завтраком, они, наконец, выбрались в город. Он был совсем другим, не похожим на величественный Лондон, аскетичный Дувр или романтичный Кале, и Малик пришел к изумительному открытию — каждый город выглядит иначе. В нем другие строения, другие разметки на улицах, другие люди. Этот город был ярким, пышущим жизнью, несмотря на некоторую общую неказистость мостовых и помятость его жителей. – Здесь лет пять назад была ужасная эпидемия гриппа, – сказал Лиам, размеренно покачивая головой. – До того тиф и скарлатина. Луи бы наверняка сказал, что бог не очень благосклонен к Парижу, – заметил он. – Однако посмотри на город сейчас — это славное место, оно движется вперед, а всё почему? Здешние люди стремятся к прогрессу. Зейн только улыбнулся, радуясь, что Лиам пребывает в прекрасном настроении, как и он сам. Его внимание привлекли яркие вывески — изумительные картины прямо посреди города, явно без особого назначения. Такого он раньше никогда не видел и просто не мог оторвать взгляд от чудного зрелища. Люди воспринимали картинки, как нечто обыкновенное. Конечно, они-то привыкли к такой красоте и, наверное, даже не представляли, как можно жить без восхитительных вывесок на улицах. – Что это такое? – спросил Зейн, невольно останавливаясь. – Почему здесь развесили картинки? – О, это всё братья Люмьеры, – поведал Лиам, останавливаясь вместе с ним. Они шли под локоть и двигались, как единый организм. Зейн удивленно посмотрел в его глаза. – Лет двадцать пять назад они впервые показали свои кинокартины в Сорбонне, и теперь все желающие могут посещать кинотеатры. Можем заглянуть вечером, здесь больше тридцати кинотеатров. Сам увидишь, что такое кино, – Лиам странно улыбнулся. – Оно, правда, молчаливое, но мы также посетим и обыкновенный театр, там можно услышать и пение, если это опера. – Это какое-то чудо, – покачал головой Зейн. В его голове не укладывалось ни одной мысли, словно в сознание снова пробрался хаос. Зейн слабо представлял, что такое кинофильмы, но уже понимал — это нечто выходящие за рамки обыкновенного. Даже название казалось странным и забавным, и это обещало слишком много, выводя за рамки привычного и бытового. Зейн будто попал в другую реальность, и как хорошо, что Лиам был рядом, держал его руку и рассказывал обо всём происходящем. С ним каждое открытие становилось лучше — понятнее и чудеснее одновременно. – Чудо ты еще не видел, его построил Гюстав Эйфель, – не без улыбки поделился Лиам, махнув рукой вперед. – Огромная башня в триста метров. Не так давно с нее передавали радиосигнал. – Париж такой удивительный, – пробормотал Зейн, озираясь по сторонам. – Тут так много чудес. – Каждый город может похвастаться своими чудесами, – ответил Лиам. – Даже наш Лондон, просто мы задержались там ненадолго, а здесь можем посмотреть подольше. Прогулка вышла чудесной, каких в жизни Зейна еще не было. Каждый день в жизни Малика чем-нибудь да отличался, и это было прекрасно. Они дошли до самой башни, оказавшейся просто до возмущения огромной, и она превзошла все ожидания Малика, если они вообще у него были, потому что он совсем не знал, как такое строение может выглядеть. Зейн раньше даже не мог представить, что такое триста метров и насколько это высокая постройка. Лиам рассказал ему чудесную историю о строительстве этой башни, о том, как писатели и художники, жившие ранее, ненавидели это величественное сооружение (а многие и не любили до сих пор), поведал о том, как ученые попросили башню для своих физических опытов, и только это пока спасало чудо от демонтажа. Он рассказал также о часах на башне и многих других вещах, изумивших Зейна до глубины души. Они прошлись вдоль Сены, прекрасной реки, о которой было сложено немало песен. Лиам даже напел одну из них на забавном французском наречии, чтобы рассмешить Зейна. Величественное Марсово поле также понравилось Зейну, и он старался запомнить абсолютно всё, чтобы не упустить ни один момент их путешествия, запечатлеть его навсегда в голове. Лиам посоветовал записать воспоминания, так что они купили ежедневник, и тем же вечером Малик подробно описал свои приключения, начиная поездкой на поезде, заканчивая прогулкой по Парижу. На следующий день он уже старательно описывал кинокартину, которую они посмотрели в кинотеатре, пытаясь найти самые душевные слова для своих воспоминаний о фильме, а еще через день записал впечатления о прекрасном театральном представлении, поразившем его до глубины души. Театр они посещали втроем — уж очень нравились мистеру Томлинсону подобные места и прочий «водевиль». Ночные прогулки нравились Зейну больше всего, и они с Лиамом снова приноровились спать до обеда и бодрствовать до полуночи, когда в Париже еще кипела жизнь. С мистером Томлинсоном они пересекались вечером — делились впечатлениями и яркими событиями, произошедшими за день, а также вычеркивали из списка посещенные мистером Томлинсоном аптеки. Казалось, они всегда жили в Париже, завтракали булочками, обедали в милых забегаловках, гуляли вдоль Сены по ночам и беседовали о жизни и делах. Возвращаясь с очередной выставки, Лиам и Зейн решили снова прогуляться по узким улочкам, задушевно беседуя о том, что им довелось рассмотреть на днях. Зейну нравилось делиться полученным опытом, и Лиам воспринимал его слова с таким живым теплом, словно для него эти вещи тоже были в новинку. Отчасти это являлось правдой — Париж был городом прогресса, и многие вещи Пейн наблюдал там в первый раз. Темнело, и постепенно на улицах начали зажигать фонари. В такие моменты город словно преображался, становился чудеснее и ярче, превращался в искристый мир загадок и волшебства. На улицу выходило больше молодых людей, хотя многие заведения и прекращали работать, открывались другие. Кто-то хотел отдохнуть после работы, кто-то наоборот отправлялся в ночную смену — они говорили слишком забавно, чтобы Зейн понял хоть слово. Выбранная ими улочка была непривычно темной, и Зейн схватился за Лиама крепче, чем обычно. Он не боялся рядом с Лиамом, потому что вместе они могли противостоять любым невзгодам, но ему не хотелось отпускать его ладонь даже на минуту. При темноте и при свете им нужно было существовать вместе, иначе это всё казалось неправильным и жалким. Лиам, прекрасно чувствуя это, стиснул его пальцы, даря уверенность и бодрость. Рядом с Зейном он чувствовал необъяснимое вдохновение. В отдалении послышались женские крики и какая-то возня. Зейн непонимающе взглянул на Лиама, который решительно пошел на звук, сжимая кулак свободной руки. Чувство тревоги нарастало — Зейн впервые в жизни ощущал такую страшную опасность. В ушах шумело, в глазах темнело, и невольная дрожь заставляла его тело еле заметно сжиматься — условный рефлекс, свойственный животным. На бульваре, освещенном искусственным светом, Зейн увидел ужасающее зрелище, от которого задрожал лишь сильнее. Трое крупных мужчин, явно перебравших с горячительными напитками, столпились около девушки, по комплектации напоминавшей мисс Колдер. Она слабо отбивалась от них сумкой, но преимущество явно было на их стороне. Что они хотели сделать? Обокрасть или убить, Зейн даже не смог понять — увидел лишь, как один из верзил скрутил её руки так, что девушка невольно закричала на непонятном, жалобном языке, а второй полез под юбку, выискивая что-то среди худых бледных ног. Третий подлец рассмеялся на всю улицу. Они упивались своим превосходством и явно боготворили себя. Злобные лица мелькнули среди тусклого света фонарей, а потом рука Лиама осторожно и быстро выпустила его ладонь из своей. Зейн услышал лишь напряженное «жди здесь», а потом всё перевернулось, и увиденное Маликом превратилось в кинокартину, но не светлую, как в кинотеатре, а ужасную, потому что Лиам был совсем один, когда бросился на трех злобных громил. Они невероятно рассердились — тупая ярость и злость залила их глупые лица краской — и бросились на Лиама, но доктор был намного проворнее. Его руки двигались быстро: он знал, где находятся слабые места человека — не зря изучал анатомию, потому бил уверенно и резко. Несколько раз их удары невозможно было заблокировать, и в такие моменты Зейн слышал крики. Это он сам кричал, но его тело не слушалось, не давало пошевелиться от страха и помешать верзилам нечестно сражаться с Пейном в схватке трое против одного. От его ударов они без конца падали на землю, но старательно поднимались, точно куклы на округлой подставке. Лиам задал им хорошую трепку, но всё еще был в опасности, потому что один из верзил слишком крепко держался на ногах, и глупое тело Зейна, наконец, поддалось. От страха сердце стучало слишком быстро, Зейн чувствовал тупую боль в грудном отделе, но бежал, чтобы быть там, чтобы его тоже побили, если так нужно. Завидев его, верзила быстро помог подняться одному из приятелей на ноги, после чего они подхватили третьего и исчезли в ночи. Вероятно, последний соперник Лиама подумал, что Зейн бросился на подмогу, и решил не рисковать. Лицо Лиама было залито кровью, и Зейн почувствовал, как в горле собирается ком. Девушка бормотала благодарности на французском, Лиам сдержанно отмахивался, а Зейн был близок к тому, чтобы разрыдаться. Впервые в жизни он видел кровь, да еще так много, и она всё не переставала идти. Руки у Лиама тоже были в крови — Зейн тянул к ним пальцы, и они скользили по его коже. Зейн прижался к нему, спрятал лицо в груди Пейна и стоял так несколько секунд, слыша только стучащее от страха сердце. – Всё нормально, – бережно шептал Лиам, покачивая Зейна из стороны в сторону. – Я цел, они меня почти не задели. Это просто сосуды слабые. Зейн не видел его лица, но знал, что Лиам впервые в жизни говорит «не правильно». Оказалось, что француженка жила в соседнем доме, так что Лиам терпеливо подождал, пока она скроется из виду за тяжелыми дверями, прежде чем повел Зейна к пансионату. Малик не мог проронить ни слова, словно язык прилип к небу, еле двигал ногами, будто это ему досталось в драке, а Пейн так и продолжал говорить: «всё нормально, всё хорошо, всё нормально», и это почти не успокаивало. Лишь в их спальне, когда Лиам сел в кресло, Зейн слабо опустился у его ног, положив голову на колени Пейна, и заплакал, вздрагивая всем телом. Его спина всё поднималась и опускалась, соленые капли заливали Лиаму колени, а Зейн чувствовал такое необъяснимое горе и такой ужасный страх, что не мог остановить поток слез. Ему просто хотелось, чтобы всё скорее закончилось, но всё уже закончилось, и эта путаница в голове была хуже всего. Лиам гладил его по затылку, и снова череда: «Всё хорошо, всё хорошо, всё хорошо», от которой хотелось рыдать лишь сильнее. Как он мог так рискнуть собой, ведь громил было больше, и они казались такими отчаянными и опасными! – Я знаю, от чего мне плохо, – прошептал Зейн, поднимая голову. Слезы так и бежали по щекам, и они уже горели, щипали, но это было не так невыносимо, как ужасная, разрывающая боль в груди. – Я боюсь, что могу потерять тебя. Потому что, когда любишь, не представляешь свою жизнь без другого человека. И я это представить не могу. Их было трое, и они могли забрать тебя у меня. Я всё еще ужасно глуп, – с болью произнес Зейн. Его голова хотела опуститься, но Лиам поймал его лицо руками, и встреча взглядов не прервалась. Любовь одних глаз столкнулась с любовью других. – Я не сразу сообразил, не сразу понял, а нужно было защитить тебя. Не знаю, что бы я мог сделать, Лиам, но мне нужно было быть рядом. От боли грудь почти разваливалась на части, и сейчас её держала лишь рубашка. – И ты был, – нежно кивнул Лиам, осторожно стирая с щек Зейна дорожки слез. От тепла в его голосе Зейн чувствовал себя ужасно слабым. – Как только ты понял, что происходит, ты бросился ко мне на помощь и был рядом. Ты даже переборол природный механизм, заставивший тебя окоченеть. Я горжусь тобой, Зейн, – Лиам наклонился и поцеловал Зейна в лоб. Стало чуть-чуть теплее. На самом деле намного. – То, что они делали, не правильно, – сказал Зейн, накрыв его руки своими. – Они напали на девушку, которая не хотела с ними быть. Всё иначе, всё кошмарно. В мире... в мире так много зла, правда, Лиам? – К сожалению, – кивнул Пейн, облизав губы. На них запеклась кровь. – Но пока мы вместе, держимся друг за друга, им не победить. Рану надо обработать, а то еще заражусь чем-нибудь. Зейн моментально бросил взгляд на его лицо. – Покажи как, я сделаю. Схватывал он всё налету, как и всегда, когда Пейн его чему-то учил. Помог смыть кровь с помощью влажного полотенца, потом ловко смазал ссадины мазью из чемоданчика, после чего аккуратно забинтовал раны белыми лоскутками марли. У него получилось с первого раза, и Лиам тепло похвалил его за успешную работу. Зейн видел в глазах Лиама гордость, и она заставляла кровь в его жилах струиться чуть быстрее. Они устроились на кровати, голова Зейна уже привычно покоилась на груди Лиама, и сейчас он чувствовал себя, как никогда, по-домашнему. Его дом был не в особняке, он был с Лиамом, и это было новое, изумительное знание, которое и раньше было в его голове, а теперь обрело форму. Он держал руку Лиама в своей, гладил перебинтованные пальцы и никак не мог полностью осознать происходящее. Лишь любил, и любил очень сильно. Как еще никто на свете любить не мог. – Лиам, знаешь, – голос Зейна прозвучал уверенно, и Лиам с нежностью посмотрел на него, наслаждаясь этой близостью. – Ты просил сказать, когда я пойму, и я действительно всё понял. Я люблю тебя всем своим сердцем, – проговорил он, чутко сжимая пальцы Лиама в своей руке. – И я хочу быть с тобой всегда. И пусть меня бьют, пусть в этом мире много всего плохого, я всё хочу пройти с тобой до конца и всегда быть рядом, и всегда-всегда быть тем, кто тебя защищает и помогает тебе во всём. Ты сказал, что любишь меня, – проговорил Зейн, и его голос невольно дрогнул от теплоты воспоминаний. Лиам смотрел на него, не мигая, и это почему-то придало сил. – Ты сказал, что правильного ответа на это нет. Но теперь я точно знаю, что правильный ответ — это любой ответ, который идет от сердца. От моего сердца сейчас идёт только одно — я люблю тебя, – повторил он, почти задыхаясь. – Теперь я видел сотни людей, и я знаю, о чем говорю. Я действительно люблю тебя, и никто не занимает в моем сердце столько места, как ты.