Создатель

Узнав, что Лиам и Зейн ввязались в драку, Луи знатно их отчитал. Правда, сперва ему пришлось проснуться с утра пораньше, прогуляться с собаками по уже знакомой улочке, столкнуться с Зейном и Лиамом во время прекраснейшего завтрака и уже после всего этого ужаснуться небольшому синяку на скуле доктора Пейна, чуть опухшей переносице, а также перевязанной руке. Он тут же узнал кривую работу Зейна и немедленно отругал его за то, что Малик сделал всё сам, когда под рукой был прекрасный хирург, которого таким вещам обучали еще в университете. В его представлениях о всех происшествиях следовало докладывать ему немедленно, а уж он, как взрослый и опытный человек, сам бы со всем разобрался. В этот момент его как-то мало волновало, что Зейн уже давно достаточно самостоятелен, а Лиам и вовсе высоко оцененный в высшем обществе доктор, каких на свете почти нет. В его голове они были теми людьми, что просили подать ужин в гостиную вместо того, чтобы есть в красивой и тщательно убранной столовой. Может, нянюшкой Луи Томлинсон и правда не был, но вот дядюшкой, прозорливо следящим за порядком, он был всегда. Пока дело не касалось его хитрых делишек, разумеется. Его поиски так и не увенчались успехом, но Луи совсем не отчаивался. Ему становилось лучше, это было заметно невооруженным глазом. То ли так влиял теплый французский климат, то ли сменившийся рацион, но Луи стал более жизнерадостным и легким, как перо, вылетевшее из взбитой подушки. Его ворчание теперь казалось очень нежным и приглушенным, он с двойным усердием играл с собаками и бродил по улицам, не унывая. Возможно, в нем еще теплилась надежда. Может быть, имели значения сами поиски, а не результат. – Невозможные Вы всё-таки люди, – никак не унимался Луи, зачем-то обмакивая свежий круассан в ароматный малиновый джем. Его зубы прошлись по кончику, но во рту исчезла почти половина перемазанного джемом лакомства. – Сфоит на финуту остафить Фас без прифмотра... Он будто забыл, что запрещал им говорить с набитым ртом. – На минуту? – ошалело спросил Зейн. Его голова уже привычно лежала на плече Лиама, и они еле заметно «боролись» руками, то сплетая, то расплетая пальцы, больше цепляясь друг за друга и тихо что-то урча, как играющие друг с другом кошки. Сейчас они были неразделимыми, словно невидимый клей (конечно, это была любовь) соединил их в одно непрерывное целое. – Мы уже неделю гуляем совершенно одни. И, конечно, им было безумно хорошо вместе. Они больше не посещали темных закоулков, но это не мешало гулять допоздна, наслаждаясь поразительными красотами города. Ночная Сена была прекрасна, и бродить по Парижу среди других влюбленных парочек казалось похожим на мечту. Делать что-то романтичное и наслаждаться этим по настоящему — вот зачем стоило приехать в этот замечательный город, и долгая поездка с большим количеством пересадок оправдала себя с самого начала, подарив им возможность просто быть друг с другом и просто любить. Без преград. – Торжественно клянусь, что завтра днем возьму Вас с собой — сегодня надо будет проверить еще пару аптек на дальнем конце города, там грязно и злачно, и это точно не место для Вас обоих, – объявил Луи, пытаясь покончить с завтраком в два быстрых укуса и при этом поднять руку на манер индейца. – Зато там место для тебя, – ехидно уточнил Лиам. Зейн рассмеялся в его плечо, представляя наставника, бродящего среди мелких бандитов с угрюмым видом. О, он бы точно распугал всех, даже самых больших и высоких. – Со мной мои верные Церберы, – горделиво заявил Луи, бросив кусочек булочки преданному Аристотелю. В списке любимых существ доктора Томлинсона веселый щенок готовился занять одно из первых мест. Впрочем, он не мог обделить Плутарха и Сократа, так что им достались кусочки не меньше. – Так, – подытожил он. – Вы, как хотите, а мне уже пора. И чтобы не вздумали во что-то вляпаться, пока меня нет. Палец мистера Томлинсона грозно взмахнул перед их носами, точно плеть, разве что не щелкнул при этом. Стало понятно — как бы их ни потоптали свирепые хулиганы, Луи обязательно найдет хитрый способ сделать намного хуже, и тогда кому-то точно не поздоровится. Кулачки у него маленькие, но крепкие и тяжелые, это Зейн помнил с первого дня, когда Луи объяснял ему, что такое боль. Тем более, он вполне может заставить их по приезду убирать разросшийся сад. – Ла-адно, – покорно протянул Зейн, не замечая, что его рука всё еще балуется с рукой Лиама. Это было слишком правильно и естественно, и он бы точно заметил, если бы они прекратили прикасаться. – Нам опасностей хватило с лихвой. Свободная ладонь Лиама потрепала его по волосам, и Зейн заурчал не хуже кота. В свою записную книжку Зейн точно записал бы сейчас до возмущения прекрасное слово «идиллия», но ему не хотелось отрываться от Лиама даже на минуту, потому что это была бы слишком долгая разлука. Все его лучшие воспоминания сейчас были здесь, сверкали глубиной карих глаз, так похожих на его собственные. Еще красивее, так казалось Зейну. Еще мудрее и теплее, чем раньше, потому что Лиам Пейн становился лучше каждый день. В последний раз погрозив доктору Пейну и мистеру Малику устрашающим перстом, мистер доктор Томлинсон покинул комнату, утаскивая счастливых собак за собой. Они всегда радостно лаяли, когда Луи звал их на прогулку. Для них это всё казалось чудесным приключением, и они лишь смутно догадывались, что третий хозяин что-то кого-то ищет. Зейн и Лиам, не торопясь, продолжили смаковать вкуснейший завтрак, обсуждая важные вещи: необыкновенную погоду на улице, перемену климата, шумное побережье, крики птиц, мягкие груши с соком, заливающим руки, и кисло-сладкие яблоки, что хрустели во рту, вкус воды, огромные и тяжелые, густые облака, производство стекла, картины Гюстава Климта, мягкую ткань их домашнего ковра и то, как по коже бегают заряженные частицы, когда они соприкасаются кончиками пальцев. Последнее, конечно, было важнее всего. Дневная прогулка удалась на славу. Броди они по городу каждый день на протяжении десяти лет, всё равно не изведали бы всех заветных уголков таинственного Парижа, но это было и не нужно. Куда интереснее было исследовать друг друга. Как золотятся волосы Лиама на свету, как дрожат ресницы Зейна, когда он смеется. Как они неосознанно тянутся друг к другу, когда говорят. И как их слова целуют друг друга, сталкиваясь в воздухе чайками. И как они сами целуют друг друга, когда им хочется. Зейн изучил абсолютное новое чувство — быть разбитым и склеенным. Внутри него что-то с треском лопалось каждый раз, когда им проходилось хоть на минутку разлучиться, и тут же соединялось, купаясь в теплой и сладкой патоке, когда Лиам возвращался. Рядом с ним он чувствовал себя целым, собранным по кусочкам, как самая сложная на свете головоломка, рядом с Лиамом он был таким живым, каким точно не мог быть из него. Словно он был глиняной фигуркой, в которую нужно было вдохнуть душу. И только Лиам мог запустить это в его легкие через поцелуй. Когда ночной воздух дышит прохладой, когда сотни звезд пляшут на небе друг с другом, образуя созвездия, любовь находит себе самую правильную и искреннюю дорогу. Она гуляет по жилам вместе с кровью, балуется, ударяя по оголенным нервам, щекочет легкие, как самые мягкие снежинки на свете, она звучит в искристом смехе, танцует на губах, когда они соприкасаются в поцелуе, и отражается в глазах мерцающими бликами. У нее легкий табачный вкус, у нее запах сырого дождя, у нее тепло бархатной кожи и невесомая шелковистость волос, у нее карий цвет и мягкий, чарующий звук. Так любовь видится, слышится, чувствуется, обоняется и осязается. Если бы только можно было собрать всё воедино и воссоздать, как лучшее произведение искусства, но любовь не хотела быть суррогатом. Она хотела быть здесь и сейчас, и она была, обжигала и сама обжигалась их дыханием, дрожала и задыхалась, когда руки сталкивались, переплетались. Когда Зейн и Лиам смотрели друг на друга и не видели ничего вокруг, кроме счастливых лиц друг друга. Они вернулись домой с закатом, и Зейн уже привычно вышел на балкон, чтобы рассмотреть улицу. Ему нравилось наблюдать за тем, как люди медленно завершают свои дела, не забывая переговариваться друг с другом. Столики уличного кафе занесли в помещение, свернули козырьки, под которыми прохожие днем могли укрыться от дождя и солнца, начали подметать тротуары, пока не стемнело. Выглянула женщина, живущая в соседнем доме и принялась звать кота — он сидел на чужом подоконнике, но тут же встрепенулся и побежал к ней на встречу, запрыгивая на руки и ласково касаясь взъерошенной макушкой её подбородка. Старик, собирающий монетки в конце улицы, ссыпал мелочь во внутренний карман пиджака, надел пахнущую металлом шляпу и заковылял домой. Следом за ним проехался по теплой луже малыш на своем велосипеде — его матушка что-то крикнула на французском языке, поднимая замоченную юбку, мальчик хохотнул и закрутил педали сильнее. Где-то вдали залаяла собака, ей вторила другая, третья, а потом всё стихло, лишь ворона одиноко гаркнула. Всё переменилось, зажглись фонари. Лиам выглянул на балкон, подошел сзади, обнял Зейна со спины. Зейн почувствовал всё, его теплую грудную клетку, сильные руки, что проскользнули под его собственными, обняли Малика за живот, подбородок, устроившийся на плече, легкую бородку на лице — Пейн с утра не побрился. Поцелуй накрыл его ухо, быстро и нежно, но этого хватило, чтобы Зейн прикрыл глаза, полностью прижимаясь к телу, что было таким знакомым и неизведанным одновременно. И кто только сказал, что конец эпохи великих географических открытий давно настал? – Сегодня удивительный день, – сказал Зейн, не отрывая взгляда от улицы. Он мог закрыть глаза, и память подсказала бы ему, как выглядит Лиам. Он мог не закрывать их — Зейн всегда видел лицо Лиама. В цветах, в облаках, даже в своем отражении. – Каждый день, проведенный с тобой, удивительный. Лиам отстранился ровно настолько, чтобы Зейн мог безболезненно повернуться к нему лицом. Его поясница уперлась в высокие перила, и это не было неудобно, потому что живот Зейна чувствовал приятную твердость Лиама, и то, что его тело сейчас было горячее раскаленного на солнце камня. Руки привычно скользнули по плечам, остановились на них, слегка касаясь шеи. Так уязвимо и беззащитно, как может быть только с горячо любимым человеком. – Я хочу сделать это с тобой, – проникновенно проговорил Зейн, пробегаясь пальцами по щекам Лиама и обратно к шее. Руки Лиама сильнее сжались на бедрах Зейна, словно пытались схлопнуть их в месте, и в его глазах Малик легко мог заметить что-то пылающее, почти лихорадочно приятное. – То, о чем ты мне не рассказываешь. Можешь больше ничего не скрывать, я готов ко всему. Это ведь ты, Лиам, я люблю тебя. – И я тебя люблю, Зейн, – ответил Лиам, проникая в его рот будоражащим кровь поцелуем. Язык, губы, небо — под его ласками таяло все. Это и правда был Лиам. И не было никого на свете, кого Зейн мог бы полюбить сильнее. Всё встало с ног на голову — и сердцебиение, и зрение, внезапно потерявшее фокус, и обоняние, что отказывалось воспринимать другие запахи, кроме самого родного, и уже знакомое возбуждение, которое так мучило, так изнуряло. Он понял, что Лиам чувствует то же самое, когда ненароком ощутил это своим бедром во время их недавних объятий. И тогда всё стало ясно и также правильно, как и многие другие вещи. Им просто нужно было сделать еще один шаг, не менее значимый, но возможно более приятный. В ушах шумело — неужели это море? — и Зейн не слышал, как сладко звучит его мычание, когда они терзали губы друг друга. – Какой ты сладкий, – вдохновленно проговорил Лиам. Вся его шея была в пятнах от поцелуев Зейна, и Малик собирался оставить еще столько же, а потом еще больше, потому что все должны знать — этот мужчина принадлежит лишь ему, и лучше бы им на него не смотреть. – Ты такой сладкий, Зейн. – Это шоколадная конфета, – порывисто протянул Зейн, оттягивая волосы Лиама и пропуская их между пальцами. Лиам засмеялся в его губы. Руки беспорядочно блуждали с поясницы Малика на бедра и обратно, и Зейн был рад, что они не останавливались. У него и ноги разъехались, и конечно между ними сразу оказалось колено. Самый тесный контакт, хотя им уже доводилось целоваться со страстью, и не один раз. – Дурачок, – Лиам мягко чмокнул его в кончик носа. – Ты слаще любой конфеты, запомни это, а лучше запиши. – Я сейчас не хочу ничего записывать — я тебя хочу, – ответил Зейн. Его щеки немного зашлись красным цветом, и Лиам зарылся в его шею, слегка прикусывая нежную кожу. – Ох, Лиам, я тебя так люблю... Привычный ответ затерялся в поцелуе, но Зейн чувствовал его кожей, что рассыпалась бисером от влажных касаний любимых губ. Это было даже еще лучше, чем «я тоже тебя люблю, Зейн». Пусть все знают, что Лиам тоже считает его своим, единственным и нужным. Что для него он — такое же сокровище, каким является для Зейна. Что есть на свете связь, которую никто не может разорвать. Жар стал более явным — Зейн чуть не захлебнулся им, и потребность в стоне оказалась удовлетворена его собственным дрожащим горлом. Он услышал эхо. Неужели его нетерпение и желание слышно даже на улице? – Пойдем-ка в комнату, – Лиам взял лицо Зейна в свои руки. Так близко — сердце Зейна просто не могло это выдержать, колотилось и колотилось, словно резвый молоток, ударяющий по шляпке гвоздя. Еще один волнительный поцелуй — шальная пляска двух влюбленных языков, что изнемогали, касаясь друг друга — и они ввалились в спальню, стараясь не торопиться, но это было просто невозможно, когда руки сами срывали друг с друга одежду. Рубашка Лиама так и осталась болтаться на руках, Зейн уже обезумел, его рот накрыл застывший от легкой прохлады сосок, покружил вокруг него, увлажняя языком, переместился на живот, целуя каждый дюйм горячей кожи. Легкая борьба, и вот уже Зейн со слабым стоном изогнулся от таких же приятных поцелуев. Ноги снова запутались — они чуть не упали на пол, но высокая кровать подвернулась вовремя, и Зейн с Лиамом рухнули поперек, всё теми же дрожащими пальцами пытаясь сорвать остатки мешающей одежды. Слишком долго, слишком нужно быть сейчас ближе, стучало у Зейна в висках, и пальцы снова рванули мешающую рубашку, пока его язык во всю боролся с языком Лиама. Как быстро одежда становится просто мешающим тряпьем. Зейн не думал о ней, лежащей на полу бесформенной кучей, когда было так важно лишь то, что они с Лиамом приникли друг к другу полностью обнаженные, не разрывая почти инстинктивный поцелуй на грани помешательства. Его член еще ни разу не касался иного тела, а сейчас они с Лиамом прижались животами, ногами, руками, пачкая друг друга капающей смазкой — где чья, кто возбужден сильнее? В горле ощутимо пересохло. У Зейна не получилось сосредоточиться даже на этом, потому что жар, пробежавший по телу, начисто вынес из него все мысли. Взгляд на Лиама заставил его приглушенно охнуть — он никогда не видел ничего красивее, чем это совершенное тело, застывшее на мизерном расстоянии от него, так что даже воздух не проникал между ними. – Всё, что произойдет в этой комнате, повторится еще сотню и тысячу раз, – шепнул Лиам ему на ухо. Его пальцы чертили на груди Зейна замысловатые фигуры, и, конечно, он почувствовал, как сердце Малика зашлось в неравномерном стуке. – Ты весь мой, и ты понятия не имеешь, как я тебя хочу. – Я хочу... – слабо отозвался Зейн, толком не понимая, что он говорит, чего просит. Его глаза видели только губы, что в миг оказались перед ним. Сладкий голос влился в уши, растекся по телу — он задрожал, словно маленький кролик. Его рука нашла силы подняться, обнять Лиама за шею, и это было такое же сумасшествие, как пальцы Пейна, гуляющие вокруг его сосков, чуть грубовато лаская. Тело напряглось сильнее, член еще никогда не был таким твердым. Он хотел, чтобы Лиам коснулся его. Вот, чего он хотел. – Зейни, – собственное имя звучало, как что-то чужое. Почему его зовут не Лиам? Почему он не может быть его частью всегда, почему не может раствориться под его кожей, проскользнув в поры вместе с потом. – Зейни, – имя снова проскользнуло в его рот с поцелуем и языком, и Зейн, выгнувшись, уперся в живот Лиама членом. Нельзя больше ждать. Чемоданчик-аптечка нашелся на полу, под кроватью — какой беспорядок, да-да-да, кого это сейчас волновало? — и Лиам, секунду поколебавшись, взял одну из баночек с прозрачной мазью, надеясь, что она идеально подойдет. – Для чего это? – спросил Зейн, нетерпеливо ерзая. По его члену текло, и Зейн бы стер смазку рукой, если бы не был уверен, что это усугубит ситуацию. Они и так смотрели друг на друга голодными волками, и лишь одно мгновение отделяло их от блаженного единения, от того, что так сильно хотелось сделать еще тогда, когда они впервые соприкоснулись губами. – Чтобы не было больно, – ответил Лиам, медленно распространяя мазь по пальцам. – Тебе нужно будет расслабиться, и я постараюсь быть аккуратным. – Ты не можешь сделать больно, – уверенно проговорил Зейн, зачем-то касаясь своих волос и взъерошивая их. – Это ведь ты. Ты — всё, что мне нужно. Ты — единственный на свете. Они посмотрели друг в другу глаза, и снова любовь — нежная, пьянящая и необузданная. Зейн чувствовал, что весь дрожит от нетерпения, и когда Лиам поманил его пальцами, он подошел к нему на качающихся ногах. Его рот приоткрылся, словно он приглашал Лиама поцеловать его — и это было правдой, он всегда желал поцелуев Лиама, он всегда хотел дышать с ним одним воздухом. В груди защемило еще сильнее, как будто в легких завелось что-то пронзительное и звонкое. Зейн ласкался об язык Лиама, зарывался пальцами в волосы, что растекались жидким шелком, и его член слегка касался члена Лиама, от чего по телу снова и снова бежали частички переменного тока. И даже от этого было хорошо. – Мне нужно, чтобы ты повернулся ко мне спиной и уперся в кровать руками, – проговорил Лиам медленно. Его голос тоже осип, глаза выглядели зачарованными, и он все не мог перестать смаковать этот восхитительный поцелуй. – И, если тебе станет больно... – Это ведь ты, – еле слышно повторил Зейн и снова коснулся его губ, прежде чем повернулся к Лиаму спиной, опираясь руками на кровать. К счастью, она была достаточно высока, но Малик всё равно прогнулся, соблазнительно выпячиваясь, и его ноги сами разошлись чуть шире плеч, чтобы Пейну было удобнее смазывать его. Он мог видеть Лиама через плечо, и от мысли, как красиво они сейчас выглядят, в нем играло что-то шальное и возбуждающее. Вместе они идеальны, вместе они изумительны. Лиам сперва погладил его ягодицы, и в этом было что-то успокаивающее, хотя член Зейна уже болезненно ныл от нетерпения. В нетерпении замерла и его дырочка, но легкие и вместе с тем уверенные движения заставили тело расслабиться. В воздухе пахло ими обоими, их телами, их возбуждением. Лиам мягко скользнул по расселине, рука описала дугу, и Зейн рвано выдохнул, чувствуя, как подобрались яйца. Палец Лиама, обильно смазанный мазью, проник между раздвинутыми половинками, замирая около ануса. – Просто расслабься, – заботливо шепнул Лиам, аккуратно проникая внутрь пальцем. Зейн тут же инстинктивно сжался, но член всё еще стоял, и его трясло от желания и близости возлюбленного. – Тише, Зейни. Расслабься, мой милый, – знакомые губы ласково поцеловали его плечо, переместились между лопаток. – Позволь мне тебя подготовить, мой хороший. Зейн слабо кивнул. Очередная капля смазки упала на пол, съехав вниз по стволу. Свободная рука Лиама внезапно накрыла его член, и Зейн чуть не взорвался, едва не упал, потому что по члену пробежало такое... Изумительное, восхитительное, ни с чем несравнимое чувство. Колени задрожали, Зейн выдохнул, всхлипнул, сжался и разжался, пропуская палец. Теперь дело пошло куда быстрее. Это не было больно, совсем нет, потому что это был Лиам, и еще потому что он трогал его, и еще потому что его рука была в этой вязкой субстанции, и еще потому что он всё время шептал ему: «мой хороший, мой милый, мой маленький», и Зейну до безумия хотелось быть его маленьким, милым и хорошим. Его голос бултыхался с хриплого на звонкий, со стонов на всхлипы, со вскриков на шепот, а Лиам продолжал покрывать поцелуями его спину, звать нежно и ласково, и Зейн почти не заметил, что теперь внутри него двигалось целых два пальца. Он принял и третий, сперва долго держа пальцы внутри, пока Лиам исцеловывал его шею и уши, покрасневшие и взмокшие. Его руки дрожали, Зейн сам весь дрожал, но ему хотелось, чтобы этот момент никогда не кончался. Как не кончалось и удовольствие, сосредоточившееся почти в каждой клеточке тела, сгустившееся в члене, крепко взятом в руку Лиама Пейна. – Мы можем остановиться, ты кончишь от моей руки, – сладким искусителем шепнул Пейн, но Малик замотал головой. – Всё, что ты можешь мне дать, я хочу это всё, я хочу всё, Лиам, я всё хочу, – сбивчиво пробормотал он, и все три пальца покинули его. Лиам снова взял мазь — Зейн слышал, прикрыв глаза, как он торопливо возится с ней, и ждал, когда Пейн вернется. Его присутствие было таким явным, хотя он не успел коснуться Малика ни единой частью тела. Просто Зейн всегда знал, когда он рядом. Это не нужно было объяснять. Он приставил к нему головку, сердце Зейна подпрыгнуло. Вот сейчас. Настолько близко, насколько это возможно. Рука Лиама снова успокаивающе погладила Зейна сперва по животу, потом снова вернулась на член, даря те самые незабываемые ощущения. Малик слабо вздохнул, и Лиам, наконец, оказался внутри. Не до конца, но уже достаточно ощутимо, и этого хватило, чтобы Зейн прошептал заветное: «Да», смаргивая внезапные слезы. – Как ты, Зейн? – губы Лиама невесомо пробежались по его коже и замерли рядом с пылающим ухом. – Тебе больно? – Это ведь ты, – слабо слетело с губ Зейна, и он снова сморгнул слезы, широко улыбаясь. Сердце колотилось так ощутимо — Малик оторвал одну руку от кровати и дотронулся до грудной клетки — пальцы дрожали от того, как сердце неистовствовало. – Ты не можешь сделать мне больно. Его поцеловали за ухо снова, и в этот момент бедра Лиама сделали плавное движение вперед — звезды в глазах, кипяток в венах. Ком в горле стал физическим и сухим, Зейн хотел вскрикнуть, но подавился воздухом. Ему было так хорошо, потому что Лиам был таким нежным, когда целовал его шею и щеку, ласкал его член, растирая смазку между пальцами, и был внутри, входя постепенно и осторожно. Он почти не выходил из него, двигаясь аккуратно, но сильно, так что Зейн полностью чувствовал происходящее и таял, как глазурь на солнце. Он удивлялся, как Лиам не обжигается об его горящую кожу, потому что внутри Зейна сейчас просто пылал настоящим огонь. Он был везде, и большая его часть сосредоточилась сзади, где Пейн с упорством погружался внутрь. И пусть Лиам был большим, это было прекрасно, потому что Зейн хотел чувствовать всё, каждое его движение. Ему хотелось, чтобы Лиам весь вжался в него, соединяя их тела окончательно, и Пейн дал ему всё желанное, скрепляя их вместе каждым движением. Он заставлял его течь сильнее. – Ты мой, только мой, Зейн, – шептал ему Лиам на ухо, и Зейн, задохнувшись стоном в очередной раз, повернул голову, чтобы их губы столкнулись в поцелуе. Взгляд пьяно скользнул по влажному лицу — как он красив, это просто невозможно. – Я твой, – шепнул Зейн в рваный поцелуй, сжимаясь вокруг Лиама настолько тесно, что у него самого искры посыпались из глаз вместе со слезами. – А ты мой. Это прозвучало отчетливо и твердо, и они не просто были друг у друга — они были друг другом, прямо сейчас, в это бесконечное мгновение. Чувствуя, как Лиам осторожно двигается в нем, как ласково целует, как нежно доводит его до пика своей рукой, Зейн осознавал, что сердце у них — одно на двоих, и оно бьется сильнее, чем прежде, потому что стучит сразу за две души. А потом удовольствие стало настолько невыносимым, что Зейн просто излился в подставленную руку и почувствовал, как Лиам оставляет в нем свое семя, потому что он сжался очень сильно и еще потому что Пейн просто с ума сошел от мысли, что довел его до финальной черты. Всё это смешалось — стекло на простынь, заструилось по ногам, и Зейн слабо выдохнул, а Лиам не дал ему упасть, осторожно роняя на чистое, несмятое место. Его глаза, что блуждали по влажному лицу Зейна, плескались заботой и нежностью. Плечи Зейна дрожали, и он понимал, что слезы так и текут по его лицу — слишком хорошо, слишком счастливое мгновение. И Лиам просто вытирал их тыльной стороной ладони, нежно успокаивая его. – Всё хорошо, Зейни, – он поцеловал Зейна во влажный лоб. – И будет еще лучше. – Лучше просто не может быть, – выдохнул Малик, прикрыв глаза, но тут же снова их распахнул, чтобы увидеть Пейна. Он не мог не любоваться им. – Я не верю, что может быть лучше, чем сейчас. Я счастлив, я люблю тебя. – И я тебя, больше всего на свете, – губы Лиама нежно впечатались в его, и Зейн просто растаял. Он мог бы лежать так вечно, рядом с Лиамом, ради которого его сердце стучало. Он мог бы не пытаться думать осознанно, потому что его мысли были сосредоточены вокруг Лиама — его лица, его улыбки, его нежного голоса, и этого было достаточно для того, чтобы чувствовать себя счастливым. Лиам его любил. Важнее этого не было ничего на свете. На ночную прогулку их не хватило, она была и не нужна, потому что сейчас они были друг у друга, и это казалось самым важным. Они полулежали почти в полной тишине на смятом пледе, говоря друг с другом проникновенным шепотом, и эта комната в ту ночь услышала так много «люблю», сколько никто не произносил вслух в целом здании, а то и во всем Париже. И если было на свете что-то, нежнее чем их объятия, то только их поцелуи. Зейн проснулся удивительно счастливым, хотя поясница слегка побаливала, и он немного прихрамывал, несмотря на то, что Лиам был предельно осторожным и ласковым. Первый раз всегда оставляет свои следы, и он хотел запомнить это на всю жизнь. Зейн побывал в душе первым, а Лиама, что ласкал его всю ночь, разбудил нежным поцелуем в лоб. Ему хотелось прикасаться снова и снова, и снова, и снова. И у них была такая возможность, потому что им принадлежал не только весь день. Им принадлежала вся дальнейшая жизнь. Шутливо пихаясь, они наперебой заказали побольше еды на завтрак, чувствуя неутолимый голод от долгой ночи. Пришлось начать есть без Луи, он задерживался на улице с собаками. Те всегда не могли остановиться, вынуждая его пройти лишний переулок. Томлинсон выглядел уставшим, но, тем не менее, приветливым и дружелюбным. – Я сдаюсь, – объявил он, плюхнувшись в плетеное кресло. Собаки привычно улеглись у его ног верными стражами, но хвосты задорно подрагивали, выражая готовность к активным действиям. – Париж огромный, я обошел сотню аптек и не нашел даже следов. Возможно, Найл просто переехал. – Но как же так? – удивленно проговорил Зейн. Он сидел между ног Лиама, прислоняясь спиной к его груди, и ему было удобно, как никогда. – Нельзя сдаваться, ты меня не этому учил. Руки Лиама лежали у него на животе, сцепленные в замок, и он чувствовал себя удивительно защищенным. Сейчас ничто на свете не могло сдвинуть его с места, потому что та связь, что зародилась ночью, никуда не исчезла. Теперь она становилась еще сильнее и крепче. В груди словно трепетали крылья бабочек. – Можно, когда ты старый и немощный, – заявил Луи, откусывая от булки такой кусок, что позавидовал бы волк. – Кстати, о старости. Я тут недавно промок под дождем, пока гонял этих оболтусов по улицам, так теперь у меня поясница побаливает, надо купить согревающую мазь. – Ты же ходил по аптекам, почему сразу не купил? – спросил Лиам, покачав головой. Когда он это делал, кончики его волос щекотали Зейну шею. – Я ходил по делам и не связывал это с покупками, – отрезал Луи, наклоняясь к Аристотелю с кусочком булочки. – Кто здесь хороший мальчик? Верно, это ты, – Луи подбросил лакомство в раскрытую пасть. – Зато, наконец, погуляем все вместе. Боже, ну, какие Вы влюбленные, на Вас не налюбуешься, – улыбнулся Луи, посмотрев на Зейна и Лиама. Лиам был настолько счастлив, что даже не одернул его за «боже», наклоняясь к Зейну, чтобы поцеловать его в щеку. Плутарх и Сократ заскреблись у ног Луи. – Да и Вам я сейчас дам булочек, что ж Вы сразу скулить начинаете! Прогулка удалась на славу. Зейн снова шел, держа Лиама за локоть, любуясь окрестными видами, и сердце его ликовало. Рядом вились собаки, шутил мистер Томлинсон, и ничего на свете не могло быть прекраснее, чем это. Зейн был со своим возлюбленным, со своей семьей, и от счастья ему хотелось зажмуриться и кричать. Лиам красочно рассказывал о местах, мимо которых они проходили, Луи тоже, но истории были не исторические, а страшные или непристойные, а собаки просто виляли хвостами от радости. Они посмотрели замечательную выставку живописи, и Зейн, убаюканный рассказами Лиама, вобрал в себя каждый мазок и каждую линию. Он чувствовал их, потому что теперь мог чувствовать всё — Лиам раскрыл его, Лиам сделал его жизнь особенной, подарив свою любовь. И рассказы Пейна о живописи привлекли немало внимания. Наставник не отставал — Луи вслух раскритиковал все картины, чем довел мужчину, следующего за ними, до нервного срыва. Оказалось, это был художник, затерявшийся в толпе, чтобы узнать, что о его творчестве думает аудитория. Томлинсон не смутился, подал художнику выглаженный носовой платок и заявил, что «тетка с фруктами не так уж и дурна». Оказавшись на улице, ими было принято решение хорошенько пообедать. Правда, ресторанчиков не было видно, так что пришлось идти вдоль улицы, озираясь по сторонам. Это тоже было приятно, потому что улочки Парижа выглядели так уютно и мило, что уходить с них просто не хотелось. Мелькнула затертая аптечная вывеска, и Лиам напомнил Луи про мазь. – Опять же будешь причитать, что болит спина, – сказал он назидательно. – Лучше купи, на всякий случай. – Лишаешь меня возможности занудствовать? Я тебе это припомню, – весело сказал Луи и, потянув собак за поводки, подошел к открытой двери, замирая у входа. Его спина так окаменела, что Зейн невольно заволновался. – Чего застыл? – спросил Лиам. Луи медленно обернулся, точно фигурка на крышке музыкальной шкатулки. Его лицо было бледным и перепуганным, словно он увидел призрака. С таким же видом доктор Томлинсон иногда рассматривал сомнительную стряпню некоторых деревенских старушек, что приносили к ним в особняк свои гостинцы. – Это он, – одними губами произнес Луи. – Это он, давайте отсюда уйдем. – Но мы же ради этого приехали, – запротестовал Зейн, сжимая руку Лиама. Он был безумно счастлив со своим возлюбленным и хотел, чтобы Луи тоже был счастлив. Если Луи было также больно без своего Найла, как ему было больно без Лиама, когда они расставались даже на миг, Зейн представить не мог, как тогда наставник жил все эти годы. – Пожалуйста, зайди внутрь и просто скажи: «Привет». И потом скажи, что ты чувствовал, – попросил он, и его брови невольно сложились «домиком». – Зейн прав, – кивнул Лиам. – Скажи ему, ведь ты обыскал весь город ради него, нельзя сдаваться сейчас. Луи болезненно взглянул под ноги и глубоко вздохнул. Кажется, он считал про себя или тяжело что-то обдумывал — заминка казалась слишком долгой и слишком волнительной. Зейн почти физически чувствовал, как мысли Луи двигаются и грызутся, точно злые псы на суровых улицах. – Хорошо. Хорошо, – повторил Томлинсон. – Я пойду и скажу. Подойду и скажу. Я к нему подойду и просто ему скажу. Да. Я так и сделаю. Я скажу. – Ты очень смелый, – осторожно сказал Малик. Доктор Томлинсон поднял на него кристально голубые глаза и уставился, не мигая. – Мне почему-то кажется, что ты сможешь ему сказать нужные слова. Медленно кивнув, Луи вошел в аптеку буквально на цыпочках, не забывая подергивать собак за собой. Так ему, видимо, было спокойнее. Он подошел к прилавку за которым сидел молодой мужчина в очках и что-то сказал. Мужчина поднял глаза моментально. Конечно, это был Найл. Зейн его никогда не видел, но ясно понял, что мистер Томлинсон не ошибся, потому что наставник отпрянул назад и смущенно схватился за лоб. Луи начал что-то бормотать — Зейн никогда еще не видел его в таком смятении. Он говорил, говорил, и у Малика уже начало пережиматься в животе, потому что Найл просто слушал, ничего не отвечая Луи, как вдруг мужчина встал из-за прилавка и, схватив Томлинсона за затылок, притянул к себе для поцелуя. – Лиам! – воскликнул Зейн, подпрыгнув на месте и ойкнув от спазма. Их ночь оставила на нем немало следов, и он любил их все. – Кажется, всё получилось, – уже тише добавил Малик, чтобы не нарушать идиллию. – Иначе и быть не могло, – ответил Пейн, целуя его в висок. Зейн улыбнулся, счастливо прижался лбом к груди Лиама и с наслаждением выдохнул, ощущая его руки на своей талии. У него было много причин для счастья, но самая главная и самая важная — вот эти самые руки, что не собирались отпускать его никогда.