Ася

Ася

Слезы катились по щекам так, что мне казалось, я утону в них. Глаза жгло, я комкала в руках седьмой плакат, который был сорван со стен. Вокруг лежали сломанные диски, а я начала понимать то, что сломала все свои идеалы буквально за пару дней. Знаете, как бывает в жизни? Ты начинаешь слушать определенную музыку, понимаешь, что находишь самое подходящее тебе. Внезапно, чувствуешь, что любовь в этому исполнителю наполняет тебя настолько, что тебе мало музыки. Плакаты, диски, концерты, все радостные и печальные новости — все делишь с ним. Мечтаешь о встречи с ним лично, сходишь с ума в предвкушении того, что сможешь с ним заговорить хотя бы когда-нибудь, и вот… пожалуйста. Оказывается, что он спит с твоей матерью. Твой кумир. Тот, о ком ты грезила. Спит с твоей матерью. Неплохо, да? Когда я увидела его, внутри все разбилось. Раскололось на миллион осколков, которые впивались в каждый орган с жуткой болью. Хотела-ли я, чтобы он узнал? Нет. А сейчас… сейчас все, чем я жила, или пыталась жить — прах. Просто ничто. Пустота. Дрожащими пальцами тянусь к изголовью постели, подтянувшись. Уткнувшись в подушку, впиваюсь пальцами в ткань, сжимая руки так, что они болят от перенапряжения. Последний раз я мочила эту подушку слезами в шесть лет, если не раньше, из-за того, что бабушка и мама очень сильно поругались. Я пролежала на полу в коридоре, согнувшись в три погибели, примерно час, если не больше, а потом… закрылась у себя в комнате, и сокрушила все, что только смогла. Я не ела и не пила с того момента потому, что не выходила из своей комнаты. И он не подходил ко мне, он не пытался что-то предпринять, меня не радует это, но делает более… пустой, чем наполненной болью. Мама вернулась домой двадцать минут назад и так и не зашла ко мне, но… я бы и не пустила ее. Я не хочу сказать, что она — плохая мать, совсем нет, я люблю ее, но мы не в тех отношениях, чтобы часто говорить это. Мне было пятнадцать, когда я впервые увидела мать со слезами на глазах. Она плакала, что-то бурчала себе в локоть, сидя на подоконнике в спальне. В ту ночь я вернулась очень поздно, а она плакала. Просто рыдала. В пятнадцать лет у меня не было сил бороться с любопытством и я услышала то, что все еще порой грызет мою душу. — Я понимаю, что она моя единственная ценность в жизни, моя семья, но… Господи, да если бы ее отец не сломал мне жизнь, я бы сейчас не… не… — и надрывные рыдания, чуть ли не крики. Она кусала руку, и я делала то же. Мне не было разницы на то, с кем она и о чем говорила, внутри все так заболело, что я ощутила самое главное — все люди предатели, эгоисты и лжецы. В мире нету любви, все бессмысленно, но после того момента… меня спасала музыка. Громкая, местами агрессивная, сильная и сумасшедшая, а что… что теперь?

Ничего. Абсолютно ни-че-го.

Остается только закрыть глаза и провалится в темноту. Все будет проще. Завтра, потом, когда я снова смогу стать каменной. Позже, но не сейчас…

***

— Ты это куда в таком виде? — мама вышла из ванной, а я прикусила губу. — Кто бы говорил, — я застегнула кроссовки, затягивая хвост резинкой. — Ася, — она схватила меня за руку, а я отдернула ее, отходя к двери. — дочка… — Мам, хватит, я не хочу делать вид, что все хорошо. — не дав матери сказать даже слова, я вышла из дома, подтягивая на плече рюкзак. Учеба — дело чести, как для меня, так и для матери. Я не люблю людей, которые находятся со мной во время учебы, не люблю место, где я учусь, но в целом, стерпеть учебные будни готова только ради того, чтобы спокойно уйти в университет, вот и все. Чаще всего мне просто плевать, что о моем внешнем виде говорят люди. Я выгляжу так, как хочу, и ничего и ни кто не сможет доказать мне того, что мой внешний вид мешает учебе. — Аммин, — я не развернулась, только продолжала абсолютно спокойно идти вперед. — сука, встала быстро! — заорал неестественный голос, а я точно так же шла. Чертовы имбицилы. Ненавижу. Пару лет назад один парень из этой шайки увидел мою мать на обложке одного из журналов, и попросил крупную сумму за то, чтобы хранить молчание, а я… я просто послала его. И он пообещал мне, что я хорошо заживу. С тех пор, каждый день он пытается поймать или напугать меня, но все еще ничего не вышло, хотя каждый раз звучат слова «еще не время, девочка», в которые я не то, что не верю, просто не воспринимаю. Вообще в принципе, учебное заведение в которое я попала одиннадцать лет назад — помойка. Непонятные преподы, проплаченные ученики, и множество разной гнили. Весь учебный день напролет, училась, хоть многие и не верят, что я это делаю сама, без денег или чего-то подобного. — Аммин, — женщина лет сорока подошла ко мне сзади, на уроке русского, тихо позвав. — зайдешь к Наталье Петровне после урока. — я кивнула, дальше работая в тетради. И после урока мне пришлось подняться на два этажа выше, в уже ненавистный мне кабинет, нашего любимого и лучшего завуча — Наташеньки. — Ася, — ехидно улыбнулась она. — доброго дня. — Здравствуйте, — я встала около ее стола, смотря в темно-карие глаза через очки. — Надеюсь, ты понимаешь, что я все еще жду от тебя объяснений по поводу такого халатного отношения к людям? — я хмыкнула. Парень, который колотит мой мозг уже пару лет — сын нашей Наташи. Я просто встала и вышла из помещения. Старая песня каждый раз, постоянно. Мадам надзиратель долбит мой мозг, чтобы я подчинилась ее сыну и начала с ним общение, но… я не подстилка, как все прочие.

Семь уроков как минута, и наконец-то домой.

Холодный воздух идет по оголенным рукам и задевает ребра, проходя через рукава. Я слышу, как сзади смеются ребята, и перешептываются. Не желаю разворачиваться, я иду быстрее, решив срезать через парк, но не тут-то было. — Пришло время, Аммин, пришло время. — противное рычание на ухо и холодная, влажная ладонь, которая накрывает мой рот. Они тащат меня через переулок, держа за ребра и руки, при едва заметной попытке вырваться, я получаю ладонью по любому участку лица или тела. «Главарь» бросает мое тело, будто бы мешок, и держит за волосы, а пока я отпихиваюсь, его шестерка, сзади, со спины, заклеивает мой рот скотчем. Они тащат меня дальше, а я чувствую, как обдираю оголенные участки кожи об различные текстуры, по которые прохожусь телом. Чертовы уроды бросают меня в самый угол, и смотрят на меня, словно ехидно улыбаясь, а я понимаю, что не могу даже встать, но когда пытаюсь это сделать… на меня летят коробки, баки, отбитая каменная кладка, и все, что они нашли. По голове, у брови, ударяет небольшой камень, и я слышу, как пищит в ухе. — Пошли, может смазки возьмешь? — смеется один из них, а я вдыхаю запах сырости и крови. — Пошли, только не за этим! — и они уходят, а я закрываю глаза. Я слышу и чувствую, что по виску течет теплая кровь, а из глаз, из-за боли, текут слезы. Под спиной лежит рюкзак, учебники лежащие в нем очень больно впиваются в спину. Я выдергиваю неестественно зажатую между баков руку, и быстро, сквозь боль, ищу сумку, а точнее… долбанный телефон. Мне кажется, что прошло пару минут, как я закрыла глаза, а на улице уже слишком темно. Я не знаю то, что говорить, и кому звонить, и чей номер сейчас будет уместен и нужен, но биение сердца подсказывает, как себя вести. Не хватает упорства сдернуть так сильно прилипшую ленту, ее невозможно оторвать… если только с кожей. И мне приходятся оторвать ее, ощущая кровь на губах, которые смыкаю на руке, чтобы не заорать в голос.

***

— Мирон, возьми трубку! — я затягиваю пояс на халате, потирая лицо руками. Доченька. Нервно сглатвыю, держа в руках телефон Яны, лежащий в ванной. — Пошел вон, — будто на репете в голове, как и картинка того, что она надрывно плачет. Телефон продолжает звонить, и Яна снова кричит, чтобы я поднял трубку. Девушка должна была вернутся еще два часа назад. Я даже не успел слова сказать. — Мам, мама, пожалуйста, я умоляю, найди меня… забери меня отсюда, мам! Они убьют меня, ты слышишь! Я около… около школы, здесь тупик… свалка, я прошу тебя, мама… — руки холодеют и становятся горячими за секунду, она говорит разрывно, плача. — Это сын На… — и словно что-то падает, что-то тяжелое. Я вздрагиваю, слыша гудки. Яна не выдержит, если узнает о таком. Наспех одеваюсь, включая поиск на телефоне, забив туда номер Яны, но тщетно, лишь доходит до парка, возле школы, а там этих свалок… Ебаный в рот, детка, куда ты полезла. — Ты куда? — она нагоняет меня у дверей, мокрая и безумно растерянная. — Мне нужно к Ване, — вру я, застегиваясь. — ты свалишь? — она кивает. — Каждую ночь одно и то же, — рычу я. — Это для нашего общего блага, — ее влажная рука касается моей. — Ян, — я хватаюсь за дверную ручку. — я все понимаю. — она улыбается, и, чмокнув меня в щеку, уходит, а я бегом несусь к машине. Выкручивая руль, я матерюсь так, как никогда. Ебаная ты малолетка, кто просит связываться с уебками! Слепая дура! Дворов возле этого парка столько, что я не перещерстю все за полчаса, уж точно, а эту сучку выебут, если я не успею. — Блять, блять, блять! — ударяю по рулю, смотря в сторону самого унылого поворота, грязного и побитого, куда заходят два парня, с бутылками пива. Я оставляю машину около поворота, и иду за этими уебками. Вижу, что впереди них — четыре пакета с какой-то хуйней, а перед этим — огромная куча коробок, битого стекла, кирпичей и коробок. — Ну че, сука, вылазь! — один из них ржет, и кидает в эту кучу бутылку. — Ну че, сука, — рычу я, и парень поворачивается. — ползи сюда! — Ты кто, дядя? — капюшон дает небольшой плюс, для меня. — Смерть твоя, уебок. — усмехаюсь я. — девчонку отпустите. — Какую девчонку, ты ебанутый? — он швыряет бутылку в кучу, а я подхожу к нему, схватив за край кофту, и швыряю немного левее, слыша стон боли. — Бегом отдали мне ее! — заорал я, и его «дружочек» подошел ко мне, замахнувшись, но получил под дых. — Не хочешь? Сам заберу. — отшвырнув парня, я подошел к свалке, отшвырнув три бака, видя разорванную штанину и кроссовок, на неестественно выгнутой ноге. Раскапывая в куче обломков и всякой хуйни тело девчонки, я ругался матом, и, увидев ее руку, схватился за нее, вытягивая. Услышав стон боли, я сел на колени, видя то, что Ася без сознания. По ее виску текла кровь, а губы были полностью в алой жидкости. Я взял ее за руки, приподнимая, видя то, что приходить в себя ей крайне трудно, но она сильнее своих болей. Сумасшедшая девчонка. Она приоткрыла глаза, и, еле разлепив губы, в запекшейся крови, начала что-то шептать, а после, всматриваясь за мою спину, сжимая руку на моем плече, сглотнула. Я увидел то, как расширяются ее зрачки. — Сзади, — шепчет она, отшатываясь. — сзади, сзади! — я развернулся, держа ее за собой. Удар пришелся по ребру, но тому, кто ударил не стало легче. Мой удар пришел в пах. — Держись, — я выдохнул, чувствуя ноющие уколы боли. — держись за меня. — она еле-еле сжала мое плечо, и мне пришлось приподнять ее. Она пыталась оттолкнуть меня, но у нее элементарно не хватило сил. Дойдя до машины, я ощутил то, как капли начинают ударять по плечам. Открыв машину, я впихнул туда Асю, и залез сам, протягиваясь вперед, включая свет, закрывая окна, блокируя двери и взяв ебаную аптечку из ящика сбоку. Девчонка еле дышала. — Ты меня слышишь? — она кивнула мне, не открывая глаза. — Глаза открой, — я взял ее лицо в руки, и повернул разбитой стороной к себе. — Убери… руки, — прохрипела она, а я ощутил адскую злость. — Завали ебало, нахуй! — зарычал я. — Даже рта не открывай, пока я не разрешу, поняла? — она заткнулась, сглотнув. Я намочил ватку какой-то хуйней, но не от лампочки. Этой самой хуйней Яна когда-то давно протирала мои разхуяченные руки. Чем этот утырок меня ебанул? Ребро слегка ноет, но как-то… похуй. Протерев все места, которые было надо, я выдохнув, бросив аптечку на переднее сидение, откинувшись, на спинку кресла. Она молчала, а потом, я услышала этот ебучий всхлип. Только не это. Не рыдания. Я не смогу сдержаться еще раз. Появилось острое желание вернуться и нахуй убить этих двоих уродов. Она пыталась закрыть лицо руками, но одна, похоже, вывихнута так, что ее не то, что закрыться, ее поднять-то тяжко. Она плачет, плачет, плачет. А я молчу, сжимая челюсть. — Дура, — громко сказал я. — идиотка ебанутая, — громкость чуть не стала криком. — какая же ты глупая! — она начала рыдать сильнее, а потом… подняла на меня глаза. Ее губы подрагивали, а слезы стекали по щекам, глаза ошарашенные и напуганные. Что-то перемыкает так, словно я уебался головой. Я беру ее за руки, подтянув к себе, осторожно и трепетно. Прижимая рыдающую девчонку к своей груди, сжимая. Она какое-то время просто плачет, а потом… молотит меня своими руками, как позволяет здоровье, рыдает и кричит, пока не кончаются силы. Я кладу руку на ее волосы, гладя, она дышит мне в грудь, намочив кофту. — Поехали домой, — шепчу я, отстраняясь. Сев за руль, я слегка включаю радио. Какое-то время еду и вообще не смотрю на нее, просто не могу, но на светофоре, чтобы увидеть машины позади, смотрю в зеркало и вижу ее… какая же она маленькая… маленькая и глупая. Светлые волосы рассыпаются по сидению, девчонка засыпает. Я накрываю ее своей курткой, стащив ее со спинки сидения. Пухлые, разбитые губы, и худое лицо. Тощее тельце, хрупкое. Какая же она охуеннаямалолетняя дурочка. Хмыкаю, чувствуя ком в горле и слегка ноющие ощущения у низа живота, понимая одну вещь.

Дом пустой.