Ася

Яна

Месяц после знакомства с Мироном.

— Ты правда трахалась с кем-то из певцов? — и снова хлесткий удар по лицу, с пьяной ухмылкой. — Правда, — слегка со смехом, отпивая вино. — спала, а не трахалась. — знать бы, с кем говорю. — Трахаются шлюхи. — он положил свою руку мне не колено, снова хлесткий удар. — Меня Слава зовут, — его глаза такие… странные, ну, да ладно. — Янчик, — слишком слащаво протягивает он. — раз трахаются только шлюхи, то давай переспим? — он толкает мне стакан с чем-то, и я пью, чувствуя как сильно мутит в голове. И он берет меня за руку, куда-то ведя, а я просто плетусь, не понимая, что делаю не так. Высокий, худой, поджарый. Странный, слишком, но… вообще наплевать.

***

Питер.

— Алло, Сань? — я отпиваю виски, смотря на скинутое фото в личку. — Я приеду на Версус, но с условием, что его не сольют.

***

Холодные пальцы лежат на талии, я прикрываюсь простыней и ищу рукой сотовый, чтобы позвонить дочери. Снова свалил? И оставил ее одну? Молодец. Я не имею права гнать на него, ведь куда уехала сама… легче признаться, чем быть опозоренной. — Слава, — толкаю его, пытаясь разбудить. — Блядь, Слава! — он открывает глаза, откинув меня обратно на подушки. — Рот закрывай и спи, — я встаю с кровати, подбирая свои вещи. — у меня батл завтра, угадай с кем. — ступором встаю на месте, сжимая в руке кофту. « — Слушай, детка, давай сделаем фотку, на память? Я не скоро вернусь…» — и я соглашаюсь, забывая о том, с кем спала. — Какая же ты сука, — рычу я, почти плача. — сука. И он ржет, просто понимая, что развел телку, и смог вывести его на батл в такое скорое время. Собирая шмотки в сумку, я плачу, чувствуя, как глупо поступала, и что сейчас делаю. Ася не берет трубку третий день, Федоров не отвечает на сообщения. А что делаю я? Помогаю убить тех, кто ждет дома. Да и вообще, теперь ждет ли?

***

Паркуюсь около дома, и выхожу, видя то, света нету. Девять вечера, а она спит? Или он ее прикончил, чтобы не парится? — Ася? — дома играет что-то странное, сопли?

Она такое не слушает. Никогда не слушала.

— Господи, Ася! — никогда не думала, что все получится так.

***

Месяц спустя.

— Ась, можно? — комната дочери сильно изменилась с момента, как мы вернулись из больницы. Множество порезов на руках, ребрах, препараты-анальгетики, в большом количестве, и я все еще понятия не имею, что так сильно ударило по моей дочери. Возможно, я сама, а возможно и нет… Что стало с Асей? Ничего. Она не сменила прическу или цвет волос, совсем нет. Стала немного спокойнее, мягче, попросту ей просто плевать на все. А с Федоровым… мы больше не виделись. Я не пишу ему, потому что сил нету даже увидеть его сообщение, предательство — ошибка, но шансов я не прошу. — Ты все еще не хочешь со мной поговорить? — она сидит за ноутбуком, смотря какое-то видео про то, как потемнее накрасить глаза, хотя я знаю, что она никуда не пойдет. — Ась, я же помочь хочу, — сажусь возле нее на корточки, смотря на аккуратный носик, светлые волосы, и чувствую, как на душе скребут кошки. — Я поняла, что любви нет, — она поворачивается ко мне, садясь рядом, на пол. — понимаешь, мам? — я слегка улыбаюсь, располагаясь ближе. — Ее просто нет, это сказки для маленьких девочек, чтобы истории были все со счастливым концом, чтобы малолетки верили в принцев на конях, а их нет! Ни сказок, ни принцев — ничего, совсем. — ее голова ложится мне на плечо. — Люди — твари, я никогда это не забуду, потому что, так и есть, разве я не права, мам? — в ее голосе слышится то, что она вот-вот заплачет. — Они врут, предают, они… они пользуются! И не думают о том, как потом больно человеку, как он страдает и что будет делать, если совсем опустеет! Это ведь так ужасно, уничтожать того, кто и вправду что-то чувствует к тебе… вот поэтому ее нет, этой любви… мы сами ее убиваем, сами. — и тут, впервые за ее восемнадцать лет, Ася рыдает на моем плече, а я обнимаю ее, чувствуя, что сама начинаю реветь. И ведь моя дочь во всем права, абсолютно. Люди те еще ублюдки, которые используют друг друга. Эгоисты, и всего-то. «Тебе будет лучше без меня, я не тот…», да откуда ты знаешь, лучше или хуже! Так будет проще тебе самому, а не мне… чертовы уроды, а не парни. Да и с девушками тоже самое, ведь я поступила как типичная сука. Любил ли меня Мирон? Не знаю… А я его? Возможно. Но факт в том, что моя дочь… что она поддалась искушению чувств, как раньше говорил ее отец. И эти чувства ее убили, мою маленькую девочку, которую я не смогла от этого защитить. И я ведь вижу, кто и как погубил ее. И я поеду к нему, буду побита, или того хуже — вообще не услышана, но поеду, потому что оставлять вот так — нельзя. Мы не дети, да и у нас не восемнадцатый век, чтобы мать или отец искали пару своему чаду. Я не вправе объяснять ей, что правильно, а что нет. Ведь родила в пятнадцать от мужика, который был намного старше, и что теперь, буду вещать про правильность? А смысл есть? Конечно нет. Она засыпает через час, когда я рассказываю ей уже седьмую историю про то, что было раньше, когда я была маленькой, что она охотно слушает. Я наврала, моя дочь изменилась в лучшую сторону, и сильно изменилась, но не благодаря мне или больнице. На улице жарко, пахнет дождем, предвещая грозу. Машина пропахла всякими духами, алкоголем и кофе, я не помню, когда в последний раз сама садилась за руль, одна, без дочери. По памяти еду к зданию, ища в свой голове код от домофона, как можно дальше отодвигая разговор с ним. Семь лестничных пролетов и знакомая дверь, в которую входить можно только со стуком, и то… если тебе захотят открыть. Я стучу минут восемь, пока не слышу чертыханье в квартире, слегка отходя, не отвечая на вопрос кто, а только… ожидая. — Привет, — выдыхаю я, видя его усталые, красные глаза. — впустишь? — он пожимает плечами, отходя, мол «проходи». — Мирон, — он поворачивается, присев на край стола. — я хотела поговорить про… — Славика? — он едва не смеется, уходя к гарнитуру. — Кофе будешь? — я отрицательно мотаю головой. — Слушай, Аммин, харе напрягаться, мы не дети, чтобы ебашить друг друга за разную херню, сама знаешь, как я к этому отношусь. — он все-таки ставит на стол две чашки кофе. — Ты зачем приехала, м? — я села напротив него, смотрю на такое вроде бы родное лицо в полутьме. — Федоров, а… что у тебя с Асей? — он засмеялся, отпивая кофе. — Ты мне скажи, шпионка двуфронтная, сама-то понимаешь, о чем спрашиваешь? — я ощущаю красноту на лице, и отпиваю горячую жидкость из чашки. — Или пошутить решила над старым и покинутым юмором мужиком? — Я серьезно, — он откидывается на спинку стула. — ей плохо. — он смотрит на меня исподлобья. — Я тут при чем, Аммин? — усмехаюсь, не отводя глаз. — Ты думаешь, я глупая? — она пожимает плеча, заставив меня вздохнуть. — По ней же видно, что что-то случилось, и не просто, а между вами… двумя. — он словно непонимающе выгибает бровь. — Мирон, она страдает. — его губа подрагивает. — Ей сейчас восемнадцать, а выглядит она хуже меня, у нее слишком худое тело, глаза стеклянные, хотя она врет, что не плачет. — я замечаю, как холодеет его взгляд. — Так а… я здесь при чем? — пытаешься скрыться… не выйдет, я знаю, когда тебе тяжело. — На, читай. — бросаю на стол свернутый листок, ожидая пока он бегает по нему глазами. — Интересно, кто же еще может стать объектом слов «счастлива, что ты есть», не знаешь? — его губы кривятся от злости. — Я таскала ее по больницам после того, как вернулась домой, подбирая чуть ли не мертвое тело, а ты говоришь, при чем тут я? — вспыляю, начав кричать. — Да пошел ты, Федоров! Она влюбилась, тебе самому херово, но ебучие загоны жить не дают, ну конечно! — разворачиваюсь, собираясь уйти. — Ты от меня то что хочешь? — он кричит так громко, что больно голову. — Ей восемнадцать, Яна! Восемнадцать! И она твоя дочь, дочь, слышишь? — я застываю, уткнувшись в стену лбом. — Мирон, тебе лет сколько? — он еще не успевает начать свой ор. — Думаешь, пятнадцать лет такая огромная разница, чтобы из-за нее подыхать двум людям, которых друг к другу тянет? — он закрывает глаза, потирая рукой переносицу. — Или то, что ты трахался со мной, а потом разбежался, так сильно мешает вам? Да вообще не думаю! — он молчит. — А знаешь, что вам мешает? — хмыкаю, смотря на его похудевшее тело. — Вы не можете принять все, как есть, хотя ничего страшного и смертельного в этом нету. — взявшись за ручку, я слышу его тихий голос. — Дашь мне ее увидеть? — улыбаюсь, понимая, что по видимому, для нее он — тот самый «совсем не принц», который сможет сделать счастливой и любить. — Такой ты глупый, Федоров. — он хмыкает. — Нет, не дам! — смеюсь. — Я ведь просто так к тебе ночью пригнала, когда она уснет. — он сам грустно улыбается, а я почти открываю дверь. — В любой удобный день ждем тебя, и еще, Мир… — вздыхаю, видя его глаза. — Прости меня. — Это ты меня прости, — я кусаю губу из-за нервов, чувствуя боль. — как это все неправильно, не кажется? — его лицо стало таким… пустеющим. — Не кажется, — он выгибает губы. — разве любовь — неправильно? — Да какая там любовь в мой тридцатник, после всего, что было… — я смеюсь. — Посмотри в зеркало, увидишь, какая. — и пару шагов, выйдя из квартиры, а после… Легче.

Теперь будет легче.