Ася

POV Мирон Холодный ветер развивал ее волосы, она стояла, обнимая себя двумя руками, сотрясалась от слез. Я смотрел на врача, пишущего данные в медицинскую карту. — Похоже, девушка слетела с лестницы, повреждения весьма серьёзные. Травма головы, позвоночник. Я думаю, это было не преднамеренно, несчастный случай не более того. Нам требуется роспись, — он кивает на Яну. — Аммин, — она поднимает на меня глаза полные ужаса и боли. — расписывайся. — мотает головой. — Сейчас же, Яна! — рычу, трясущимися руками она ставит роспись. — Возьмите, — мужчина кивает. Подхожу к Яне, крепко беря ее под руку, ведя к машине. Ее трясёт, как лист на ветру. Я думал, что хуже пережитого день назад — ничего нет. Как же сильно я ошибался. Пять часов назад. — Как ты мог? Фёдоров, нужно было хотя бы подождать! Ты совсем? — сказать, что я был пьяным — молчать. Бью кулаком по двери. — Чего ждать, Яна! Чего мне, вашу мать, надо было ждать? — она вжимается в спинку постели. — Пока у тебя живот появится? Пока ребенок родится? Чего? — мой крик сильно раздражает горло. — - Я сейчас себя такой тварью чувствую, ты не представляешь, Аммин, но для нее это лучше, ты слышишь? Пусть она ненавидит меня уже сейчас, в начале! Понимаешь? Пусть я лучше буду конченным ублюдком, но так проще! Хотя… в этой ситуации, хер что будет проще. — надеваю куртку, разворачиваясь. — Как она придет, поставь цветы прямо около кровати. — киваю на огромный букет роз, оставленный пар минут назад на тумбе. — Не звони, пока сам этого не сделаю. — я спускаюсь вниз, прохожу к коридору, смотрю в зеркало, понимаю, что просто… нажрался в слюни. Выхожу на улицу, громко хлопнув дверью. Знаете, что чувствует человек, который кажется единоличным мужланом, но на деле… до сумасшествия потонул в душе малолетки? Чувствует, что проебал свой единственный шанс на счастье. Ассоль… ни я, ни Яна понятия не имеем, где она сейчас. Она стала моей частью? Нет… она абсолютно стала мной, внутри меня проросла, впилась корнями в ссохшуюся душу. Маленькая, казавшаяся колючей, она оказалась самым нежным существом, которое касалось моего разума, посылало импульсы. Пинаю пустые бутылки, входя в квартиру.

— Мда, — вздыхает Ася, подбирая с полу простынь. — уютненько. — усмешка слетает с ее губ. Я подхожу к ней сзади, прижимая к себе. — Не сейчас, — шепчет она, когда я тихонько веду носом вдоль ее шеи. — Я знаю, — целую за ухом. — совсем не сейчас, ребенок. Еще очень и очень долго. — она разворачивается в моих руках. — Два месяца, — хмурится она. — ты обещал! Когда мне будет восемнадцать, ты со мной пе… — наклоняюсь, подцепив ее подбородок пальцами, сладко целуя и без того припухшие губы. — Все будет, — мы соприкасаемся лбами. — все будет, ребенок.

В тот вечер она осталась у меня впервые, и я не спал всю ночь. И нет, не потому, что она, как все прочие бабы, отлежала мне руку, совершенно нет. Ася отличалась от всех всем. Я не спал потому, что она лежала в моей постели, спокойно сопела, прижимаясь. Я не мог отвести от нее глаз. И, поверьте, любой, лежащий рядом, не смог бы. Она только начинала хмуриться — я сразу же целовал ее лицо, обнимать, боясь разрушить хрупкую пелену сна. — Сука! — ору я, кинув бутылку в стену, сползая на пол, закрывая лицо руками. — Сука, сука, сука! — рычание смешивается с шепотом. Что чувствую? Ненависть. Жуткую и сжигающую. Во всем.

***

POV Яна — Доброй ночи, вас беспокоят из двадцать третьей больницы. — я вскакиваю на постели, прижимая к себе колени. — Доброй ночи, что произошло? — потираю глаза. — Мы приехали на вызов, обнаружили, полагаю, вашу дочь, — сердце падает в пятки. — Ее нашли жильцы… — все как в тумане. -…похоже упала, либо толкнули. — Я скоро буду, — руки трясутся, я едва не рыдаю. — Да возьми же ты трубку! — выбегаю на улицу. — Аммин, какого черта! — рычит голос в трубку. — Мне позвонили из больницы, они нашли… Ассоль, — успеваю проговорить я. — Сейчас буду. — я мычу в трубку, одеваясь, и у самого выхода, когда Мирон уже сигналит, начинаю рыдать, гладя низ живота. — Прости меня, комочек, прости. — рыдаю, захлебываясь. — Господи. — выбегаю на улицу, чуть не уронив документы. — Двадцать третья. — Фёдоров сразу дает по газам. Мы едем, я рыдаю, Мирон молчит. Он ненавидит, когда я реву; когда плачет Ассоль. Ассоль… бог ты мой, что я наделала… — Доброй ночи, — Фёдоров реагирует на врача быстрее, чем я. — девушка находится в палате реанимации. — я сглатываю слезы. — Если мать не состоянии то карту может заполнить… — желваки на лице Мира напрягаются. — Второй представитель. — он кивает, а я отхожу дальше. Мое сознание становится совсем смутным. — Возьмите, — медсестра тянет мне стакан воды. — вы очень бледная, вам нужно прилечь. — я мотаю головой. — Аммин, — я поднимаю взгляд на Мирона. — расписывайся. — мотаю головой, я не хочу верить в то, что случилось. — Сейчас же, Яна! — от испуга, я сразу ставлю роспись, мельком прочитав заключение: Аммин Ассоль Марковна, 17 лет. Сотрясение головного мозга, переломы трех ребер, больших берцовых костей, лучевой кости на левой руке; Повреждение плечевых костей, скулы с левой стороны; Деформация запястья на левой руке, правой лопатки. Внешние повреждения: Многочисленные ссадины, гематомы; Рассечение брови; Повреждение рта с левой стороны и снизу. Внутренние органы повреждены незначительно: Вследствие удара диафрагмы и перелома ребер, задето левое легкое; Значительная потеря крови; — Держите ее! — плывущие силуэты, застывающее на моих губах имя… — Ася… — темнота.

***

— Фёдоров? — я открываю глаза, убеждаясь, что рядом Мирон. — Не дергайся, Аммин, — выдыхает он. Я осознаю, что мы дома. У меня дома. У меня внутри все сжимается, до боли, до судорог. Я больше не могу терпеть, врать. — Ты спала больше суток. — я выдыхаю, пытаясь втянуть как можно больше кислорода. — Что такое? — ощущаю, как по щекам катятся слезы. — Яна? — я приподнимаюсь, Мирон кладет мне подушку под спину. — Болит что-то? — я мотаю головой, утирая слезы. — Расскажи мне, что с ней? Что с Асей? — кишка тонка. Перевести тему — выдохнуть, продолжая лгать. — Похоже, слетела с лестницы. — он протягивает мне стакан воды. — Врачи списывают на несчастный случай. — он хмурится, а мое сердце обливается кровью в двойном размере. — Она поднималась на крышу. Я обещал ей сходить туда. Идиот… — протягиваю к нему руку. — Обними меня, — шепчу я, и внезапно… Фёдоров наклоняется, аккуратно заключая меня в объятия. — С ней все будет хорошо, — я зажмуриваюсь. — Хорошо, — мой голос дрожит. — все хорошо. Ляг со мной. — Мирон мотает головой. — Я поеду в больницу, оплачу лечение, и обсуждать это мы не будем. — киваю. — Не плачь, Аммин. Не будь такой эгоисткой, ты не одна теперь. — снова киваю. — Я наберу, если что-то будет известно. — он уходит, а я ложусь на бок, поглаживая живот. Прохладные касания пальцами к животу навевают воспоминания из детства. Помню, как за мной впервые пришли. Детский дом, деревянная постель и мама… Она сидела, дружелюбно улыбаясь. Мне было шестнадцать. На моих руках была Ася, а эти самые руки было «по локти в крови». Помню, как медленно умирала моя родная мать. На полу, в луже крови, окурках и при дурмане от алкоголя и сигарет. Ася рыдала в постели, такая маленькая, всего годик, а уже понимала, что мы… обречены, в каком-то смысле. Я не помню тот день, когда ее принесли; привезли мать. Просто не помню. За восемнадцать лет я настолько привыкла, что она моя девочка, что все «ненужные» флэшбэки давно улетучились из моего сознания. Ассоль была такой крошечной… моей копией размера так в тысячу меньше.

— Вы хотите оформить опекунство над двумя девочками? — я поднимаюсь, подходя к столу директора. — Извините, — они обернулись на меня. — я хочу воспитывать ее как дочку. Пожалуйста. — сжалились ли они надо мной? Несомненно.

Мы жили хорошо? Видимо, да. Но я ощутила «сладость жизни», когда начала что-то иметь от своей работы. Любила ли я жизнь? Нет, никогда. Я пыталась поверить в выдуманные боли своей судьбы, но ничего не вышло. Почему? Ясная картина умирающей матери и рыдающей сестренки никак не выходила из головы. Ассоль… моя девочка… все равно моя. Родитель не тот, кто родил, а тот, кто воспитал. — Яна? — поднимаю глаза, за окном уже светло. — Тебе звонили. — Мирон взбешен. — Кто? — я инстинктивно прижимая ноги к себе. — Отец ребенка. — я замираю, чувствуя, как одни мысли сбивают с толку другие.

— Пошла вон! — в меня полетели вещи, стеклянная кружка и кроссовок. — Ты дура? Пошла вон, я сказал! — вылетев на порог квартиры, утирая слезы, я вызвала такси.

Фёдоров примчался посреди ночи, а на новость о «нашем» ребенке он среагировал совсем не так, как я думала. Нажрался, сказал, что все решит, что не позволит убить «это» ни при каких условиях. Сейчас же, когда я вижу его буквально с пеной у рта и вспоминаю, что удалила номер Славы, то страх накатывает такими волнами, что меня сносит. Я не смогу сказать ему. Просто не смогу. — Ты скажешь мне все в больнице, одевайся. — киваю, бегом собираясь, а в коридоре слышу, что он разбивает руки, скорее всего, в мясо. POV Мирон Я просто поднял трубку, чтобы не будить ее. Мне казалось, что Яна спала, наконец-то, спокойно и тихо. Но когда услышал в трубке эту… фразу, то… возненавидел весь этот мир. К чертям.

— Не бросай трубку! Я был не прав, крошка! Я готов к ребенку, ты слышишь? Алло? Яна? Ян? — итог: куплю ей новый сотовый, так как ее разбит на мелкие куски.

— Мирон, — я поворачиваюсь, видя как она ревет. — я боялась. Он прогнал меня. Я не смогла бы убить малыша, ты ведь понимаешь, Фёдоров! — внутри меня вскипает ненависть. — У него, — она гладит живот. — ужасный папаша… и… я думала, что… так будет лучше. Я боялась сказать тебе правду, — мои руки стискивают стакан так, что он почти лопается. — прости. — Что?! Что, прости? Да ты хоть понимаешь, что произошло из-за твоего страха говорить правду, дура?! — я почти был готов сломать к херам этот мир. — Мне плевать, кто тебя обрюхатил, ясно? Если Ася не выживет, то на тебе буду висеть два глухаря. Она и моя душонка. Ясно?! — хлопаю дверью, выходя, направляясь к палате. — Как она? — врач стоит, стараясь улыбаться. — О, показатели улучшаются! Стабильнее, намного! Вы можете пройти внутрь, если… — влетаю в помещение, замерев. Она бледная, истощённая. Капельницы, гипс, кислородная маска. Моя маленькая, что же я с тобой сделал? Нежное личико искажено ранами, но все равно безупречно прекрасное. В горле встает ком, не позволяющий дышать. Но сейчас… сейчас я бы помер сам, лишь бы жила она. — Принцесса, — сажусь на колени, целуя ее пальцы. — Какой же я идиот…