Ася

Знаете, маленьким детям говорят, что когда люди умирают — попадают на небо, мне говорили так же. Я рассуждала: На облака? Не может быть, значит куда? В космос. Помню, что рядом спала мама, я лежала на подушке и смотрела мультики, но в какой-то момент… я начала думать о космосе, мне стало настолько страшно, что я зарыдала в голос. Мама проснулась, что-то спрашивала, а я просто прижалась к ней, плача. Становилась старше — страхи увеличивались. Только один год был нормальным, а потом меня накрыло с новой силой. С каждым годом становилась старше и думала, что пройдет. Нет. Не прошло. Сейчас стало настолько тяжело, что я готова впасть в истерику от своих мыслей и еле держусь. Они не отходят от меня. Знаешь, что это за мысли?.. Мне страшно жить. Мне страшно взрослеть. Я боюсь, что я повзрослею — умру. Все. Ничего этого больше не будет. И каждую минуту я старею и умираю. Медленно. Страшно до истерики, до рыданий. Мои панические атаки — ерунда, вот это… жесть. И я не могу от этого уйти. Никак. Абсолютно. Ведь… Кажется, что все это нереально. Все существует и происходит Потому, что есть я. И вот… ещё страшно от того, что это все жизнь. Она бежит. Страшно. Я открываю глаза, и они тут же начинают болеть от света. Закрываю обратно, голова начинает гудеть. Будто сквозь беруши начинаю слышать звуки… Пи… пи… пи… Снова пытаюсь открывать глаза, получается. Терплю боль, немного поворачиваю голову, я в больнице? Не суть. Я жива. Жива. Нет, пожалуйста. Холодные капли пота кажутся невыносимо мерзкими, как в принципе все ощущения сейчас. Мне не хочется двигаться, мне ничего не хочется. Я не понимаю, дышу или нет; существую или живу. Хотя, думаю, что теперь я именно существую. Воздух тягучий, горячий и очень сухой. На фоне начинают говорить люди, я понимаю, что на мне, видимо, кислородная маска. Я дышу, но воздуха настолько мало и он так трудно тянется, что я не могу до конца прийти в сознание. Кажется, будто прошло три минуты, но я осознаю, что передо мной часы, в дали, размыто. Их стрелка сильно съехала, очень. — Сергей Геннадьевич, — голоса сильно размыты, я будто бы пытаюсь понять, кого слышу, но голос специально рассеивается. — дыхание стабилизировалось. — Отключайте снабжение кислородом, — я в больнице. Я точно в больнице. Но… как? Я помню полет, помню последние кадры… помню все. — Слышишь меня? — я хочу говорить, хочу сказать, но губы не слушают меня. — Моргни два раза, — я моргаю, ощущая желание заорать. Умертвите меня, не нужно. — Лариса, аминазин. — я пытаюсь повернуть голову, все плывет. — Не нужно дергаться, будь аккуратна с собой. — вдруг, мне становится невыносимо страшно, все начинает раздражать. — Лариса, скорее! — дергаю руками, все тело начинает ломить. — Придержите, придержите! — я краем глаза вижу размытый силуэт женщины, она крепко держит меня, мне кажется, что я кричу. Мужчина вливает что-то в капельницу. Становится ли мне спокойнее? Нет. Я просто слабею. Сразу же. Мое сознание мутнеет, желание притупляются. Я стараюсь говорить, но не выходит. Я немая. Господи, я онемела, это так, абсолютно точно. Я не могу даже простонать что-то. — Ты хочешь что-то сказать? — моргаю два раза. — Я постараюсь помочь, если ты больше не будешь пытаться навредить себе. Прояви уважение хотя бы к моему труду, Дорогая. — голос мужчины более явный. — Я не так часто вижу настолько энергичных пациентов, которые только пришли в сознание, ты большая молодец, но энергию тратить нужно совершенно в другую сторону. — я вижу яснее, глаза режет от света. — Ты пыталась кричать? Говорить со мной? — моргаю снова. — Губы свои чувствуешь? — повторные знаки, я скоро начну моргать в такт его вопросам. — Попробуй открыть рот, — я всеми силами стараюсь напрягать губы, но похоже, у меня не получается. — ты паникуешь? — немного мотаю головой, получается. — Не напрягай мышцы шеи, будь аккуратна. — Расслабь мышцы лица, будь спокойна. Я зайду через десять минут, а к тебе впустят посетителей. Хорошо? — испуг накрывает меня. — Тихо, тихо, тихо. — а, ну, конечно. Писк сбоку — мое сердцебиение. — Дыши, тихонько. Тебе не навредят. Захочешь, чтобы все ушли — кнопка под твоей правой рукой. — он касается моей руки, я ощущаю что-то холодное, очевидно, кнопку. Я закрываю глаза. Наверное то, как меня зовут, чем я живу и прочее стало не так важно мне самой, стало безразлично и дело совсем не депрессиях и апатии. Дело лишь в том, что я не сумела начать жить заново. Я устала. Не от работы, учебы, ссор с близкими, одиночества, нет, все это не то. Я устала чувствовать себя немощной психопаткой. Стала закрываться в своей комнате, в своем мире. Тогда я думала: У меня ничего не болит, не ломит кости, ни мигрени, ни головокружения, вполне нормальный, если его можно назвать сном, то сон, но тот дискомфорт, то, как мне ужасно сейчас, не было ни разу в моей жизни. Всему виной расстройство вегетативной системы, которое ни чем не лечится и мои руки сами опускаются плетьми вниз. Всеми виной я сама и мои психи. Мои срывы. Мои попытки понять «что, зачем, почему?». Я не хочу провести год, а то и больше своей жизни впустую, вот так, чувствуя себя овощем, не понимая сладости жизни. Слезы льются ручьем от беспомощности и безнадеги, я не знаю что делать дальше и как с этим жить, ведь я даже не живу, а существую, сейчас с этим всей ужасом. Тогда эти мысли шли со мной в ногу, но после… мама привела в дом Мирона. Мирон… Мирон Янович. Я любила его всей своей душой, которая держалась на честном слове, была разбита вдребезги, но держалась. Дверь хлопает. — Асенька, детка! — мама, это мама. Я открываю глаза. — Солнышко мое, девочка моя, Господи. — она рыдает; опухшая и усталая. Ее глаза красные, а щеки впалые. — Доктор сказал, чтобы я поговорила с тобой о датах. — морщусь. — Ты хоть примерно понимаешь, сколько времени прошло с того дня? — она замирает на конце фразы. Я мотаю головой. — Чуть больше месяца, малышка. — ступор… а ведь мама беременна и ее «малышке» или «малышу» уже месяц. — Детка, ты волнуешься? — чертов аппарат! — Позвать доктора? — мотаю головой. — Девочка моя, я так виновата перед тобой. Я так виновата, Асенька, милая. — в душе становится еще более погано, чем было. — Мирон, — мое сердце стучит дико, я не чувствую это, я слышу. — тише, тише… он в порядке. — мама слабо улыбается. — Волновался о тебе, кажется, хлеще меня. Милая, я хочу кое-что тебе рассказать…

***

POV Яна. — Что значит немота? — в истерике выкрикиваю я. — Как немота, Сергей Геннадьевич? — он вздыхает. — Послушайте, я же вам объяснил, это следствие сильного эмоционального срыва. Мы ручаемся, что если ее что-то взволнует снова — голос вернется, но тогда девушку придется оставить в больнице на месяц. Психо-эмоциональный аспект пострадает сильно. Вы можете попробовать через час-два, для нее все пронесется как пара минут. Она заснула, но любой шорох приведет ее в себя. Если хотите попытаться, дайте мне зна… — Я хочу, — тут отвечаю, поднимаясь на ноги. — но с условием, что этот срыв не сведет мою дочь… с ума. — врач берет мою руку. — Я обещаю вам, что она, максимум, попытается закричать. В ее крови сейчас очень сильное седативное средство. Так что, дайте ей времени на отдых и можете идти в палату. — Ты не скажешь ей, — голос Мирона пугает меня. — нет, Яна. — Я скажу, Фёдоров. — он резко хватает меня за руку, развернув к себе. — Я уже один раз потерял ее, — в его глазах ненависть. — еще одного не переживу. — хмыкаю. — Отпусти меня, — он убирает руки. — и больше никогда не хватай так беременных женщин. — он морщится. — А как мне вести себя в отношении моей же дочери — не тебе решать.

***

— Я знаю все, что было между тобой и Мироном в тот день, — мама крепко берет меня за руку, а я понимаю, что сил совсем нету. То, что было в капельнице — свело мои силы на ноль. — и поверь, он бы никогда в жизни не оставил тебя, ему пришлось. Он хотел как лучше, солнышко. — внутри все бурлит, я хочу встать на ноги и разнести всю комнату в хлам. — Дорогая, я хочу тебе признаться кое-в чем. — она наклоняется, поднося мою руку к своим губам. — Мой ребенок не от Мирона, — аппарат, который стоит сбоку начинает разрываться. — я обманула его. Думала так будет лучше! Я ведь не знала, что получится так, Асенька! — Как ты могла? — я двигаю губами, но голос не слышен. Со всей силы пытаюсь сжать мамину руку. — Как? — снова тишина, вместо голоса. Последнее, что я слышу — писк прибора. Темнота, снова. Спасибо, Господи.

***

POV Мирон — Вы обещали, что с ней все будет хорошо, разве не так? — я ощущаю, как внутри все кипит. — Состояние Ассоль в норме, она не ушла в бессознательное состояние, просто сильный всплеск лишил ее физической выносливости. Она почти начала говорить, что большой плюс. — злость лилась изнутри. Знаете, это чувство бессознательной агрессии. Когда ты кипишь внутри, сходишь с ума. Когда ты хочешь что-нибудь разбить, сломать, уничтожить. На душе было настолько погано, что слова «скребут кошки» — тупая фальшь. — Почти начала говорить, вы серьезно? — я ощущаю, что ко мне подходит Яна. — Почти начала? — Аммин ухватывает меня за руку. — Фёдоров, Фёдоров! — она одергивает меня. — Извините, он просто переживает. — врач кивает, уходя. — Нам нужно поговорить, поехали. Она идет на улицу, практически бежит на парковку, садится в свою тачку, и кивает мне. Я должен поехать с ней? Эм… неплохо. Все таки, я сажусь в авто. Яна заводит машину, мы едем, похоже, ко мне домой. — Пообещай, что ты не тронешь меня. — я морщусь. — Мирон, пообещай. — Обещаю, — выдыхаю я. Мы подъезжаем к моему дому, я выхожу из машины первым, открываю дверь Яне. Буквально спустя пару минут, я уже стою на пороге своей квартиры. Мы никогда не поднимались так быстро. — Мир, я… я врала тебе. — она садится на постель, закрывая лицо руками. Я обещал ее не трогать, поэтому отхожу как можно дальше. — Я жила без отца всю жизнь, а моя мама… родная мама, была алкоголичкой, наркоманкой и шлюхой. Такой себе набор, ага? — она хмыкает, поднимает ноги, прижав их к себе, уткнувшись в колени подбородком. — Она умерла, когда мне было 16, а Аська… да ей еще полугода не было. Мир, она… она не моя дочь, — я выронил из руки граненый стакан из которого пил. — она мне сестра. — я спустя три минуты осознаю, что Яна бьется в истерике, рыдая, утыкаясь в свои ноги. — Яна, Яна, Яна, Яна! — подбегаю к ней, подтащив к себе, обнимая. — Ты чего? Ну-ка тише! Тихо, тихо, тихо… Дыши давай, хватит реветь. Тебе же нельзя, Аммин! — она жмется ко мне, трясется. — Что мне сделать? — он поднимает свои голубые глаза. — Прости меня, — молчу, хмурюсь. — Если бы ты об этом знал, то вы бы с Асей… у вас бы все было… вы бы… — она замирает, я смотрю ей в глаза. — Поцелуешь меня? — выпадаю из реальности. Что?! — Чего? — усмехаюсь я. — Поцелуешь меня? — Яна садится, чтобы быть на ровне со мной. — Последний раз. — все равно хмурюсь, смотря ей в глаза. — Боже, — через минут пять шепчет Яна. — Что я вообще не… — я затыкаю ее, понимая суть просьбы. Яна осталась одна. Ее самый родной человек едва не погиб. Он беременна от последнего ушлепка. Поэтому я затыкаю ее. Затыкаю поцелуем и рот, и мысли. Она ежится, будто от холода. Я слабо перебираю ее губы своими, нежно беру за затылок, контролируя поцелуй. Яна забирается на меня, обнимая руками за шею. — Яна, Яна… — шепчу я, когда девушка стаскивает с себя блузку. — Что ты делаешь? — девушка берется за край моей майки. — Ян, — снова шепчу я. — Нам обоим это нужно, и ты сам это понимаешь. — опускаю глаза вниз, мысли бегут. — Ребенок, тихо, тихо… — Ася сидит на мне верхом, медленно расстегивая пуговицы своей рубашки. — Не надо, слышишь? — она лукаво улыбается. — Ассоль, — медленно беру ее руки в свои, увлекая в поцелуй, заваливая на кровать. — или мы сейчас мирно спим в обнимку, или мне придется ночевать в ванной со своей рукой. — она почти смеется, чмокнув меня в губы. — Обними меня, — и я обнимаю ее, бережно, нежно и тепло. — Не отталкивай меня, — Яна впивается в мои губы, пытаясь страстно поцеловать, но я осторожно поднимаюсь на ноги, держа ее на руках, и укладываю Аммин на постель. — Мир, пожа… — легонько накрываю ее рот рукой. — Не могу я, Янка. — грустно усмехаюсь. — не-мо-гу. В голове мелькает отвратительная фраза… Выходит, женщина, которая никогда бы не назвала себя «моей» сделала мою хранящей тишину. Одна «немоя», а вторая… немая. И сейчас я осознанно могу сказать, что… люблю ту, которая пишется через «а».