Ася

Я нахожусь в больнице третью неделю, за это время меня перевели три раза. Изначально, я была в реанимации, затем в травматологии, потом в реабилитации. Вчера меня перевели в психиатрическое отделение; корпус «психическая и физическая реабилитации». Итог всех этих скитаний: моральное истощение, физическое, кстати, тоже. Первые пару дней я не могла ничего ощущать — седативные были настолько сильными, что вводили их раз в сутки, малой дозой. Впервые, во вторую неделю нахождения в больнице, медсестра поверила мне, что… все хорошо. На вопрос: — Как твои дела, красавица? — мне стоило улыбнуться и… она умилительно покачала головой, не поставив мне укол. Весь тот день я проплакала, делая вид, что сплю, а ночью… ночью впала в истерику, ведь я все еще не могла говорить. Не единого звука; даже мычания не слетало с моих губ. И так происходит по сей день. Я сменила четвертое отделение; прошла почти половина третьей недели, а я все еще не могу раскрыть рта. И признаться самой себе в том, что я осталась без того, к чему привыкла… и я не о голосе. Ведь в первую неделю госпитализации я потеряла в себе «Ассоль Аммин» и не обрела ее вновь.

***

Я никогда не боялась вида крови. Поэтому, когда я в очередной раз, в приступе истерики, криво и очень размашисто жестикулировала, уронив стаканы и вазу с тумбы, тем самым порезав себе руку в не совсем… подходящем месте, страха от истекания кровью у меня не было. Все, будто в замедленной съемке, мелькало перед глазами. Треск стекла оглушал эхом, крики медсестры и… Яны; беготня, беготня, беготня… темно. Вы когда-то думали о том, что чувствуют люди, когда вам плохо? Ну, знаете, даже когда ты болеешь, спишь, из-за высокой температуры, что-то вроде того, что ощущают ваши близкие? Или те, кто зовут себя ими? Неважно. Помню, что час назад я открыла глаза и увидела ее. Яна вошла, потому что не спрашивала разрешения. Я просила никого не впускать, до этого инцидента. Почему «до этого…»? Потому что меня больше не спрашивали; все что сделали — начали колоть седативные в чуть большей дозе. Я не видела Яну больше двух недель. Как она выглядела? Думаю, совсем немного лучше, чем я. Ведь ни в одной из моих палат не было зеркал. Волосы Яны сильно отрасли, похоже, я раньше не придавала этому значения. Она ужасно похудела, буквально отощала, учитывая то, что она носит ребенка. Она плакала даже сейчас, сидя рядом со мной, похоже, гладя меня по порезанным рукам; я не ощущаю абсолютно ничего, а тело немеет дико сильно; полусонное и туманное состояние. — Я прошу вас, — врач вошел тихо, прося Яну выйти. — пожалуйста, мне нужно пообщаться с Ассоль. — «пообщаться». Мне смешно, если бы я могла — расхохоталась бы. Яна вышла, а врач сел рядом со мной. — Асенька, я хочу тебя спросить кое-о чем, дорогая, — мужчина выдохнул. — ты хорошо помнишь день, после ко… — я тут же похлопала глазами, стараясь кивнуть. — Ты все еще горишь той идеей? Я знаю, ты умная, прекрасно понимаешь, о чем я. — и я просто закрываю глаза, хмурясь. Ведь я не знаю, хочу ли покончить с жизнью. И нет, ни от того, что что-то стало лучше. Наоборот. Я просто не ощущаю себя живой. Совсем. — Ассоль, я не пришел сюда убеждать тебя. Я пришел объяснить, почему сейчас ты не можешь чувствовать себя полноценной. — медленно открываю глаза, смотря на врача. — Спасибо. Послушай, то, что пропал твой голос — следствие сильного стресса, травм, как физических, так и психологических. Зеркал на своем пути ты не встречаешь только потому, что… сама вынудила нас отобрать о тебя все стеклянное; мы пытались пойти на компромисс, но ведь ты снова и снова наносишь себе урон. — он кивнул на бинты, окутывающие мои руки. — Мы не будем держать тебя в больнице вечно, ты ведь сама это понимаешь; навечно в больнице не запирают; и мы не переведем тебя в психиатрический диспансер, отделение в котором ты находишься — это больше реабилитация и спокойствие, а не психическое лечение. — я раскрыла глаза, а потом перевела их влево, на кнопку поднятия кушетки. Благо, я могла хотя бы садиться, хотя тело изрядно ныло. Врач помог мне сесть, я продолжала внимать то, что он говорил. — Тебе требуется поддержка, — пытаюсь мотать головой. — Послушай, Ассоль, это нужно сейчас. Твой организм наделен максимальной дозой седативных и успокоительных препаратов. Мы не меньше тебя хотим вернуть голос, а уж тем более не хотим сделать хуже. Тебе нужно постараться. Помочь нам, ты понимаешь, Ася? Помощь можно оказать лишь тому, кто хочет принять ее. — мужчина пытливо смотрел на меня, а я выдохнула, моргнув два раза, чуть повернув голову вбок. — Как я и говорил, тебе требуется поддержка, больше в плане того, что ты должна учиться заново принимать эмоции, чувства и действия, связанные с тобой, направленные на тебя. Если как минимум два человека, которые очень хотят видеть тебя, они просят об этом. Им хочется контактировать с тобой. Они волнуются. Я не говорю тебе, что ты обязана быть благодарной им, и в знак этого — общаться. Совсем нет. Просто позволяй себе чувствовать, а не им общаться. Старайся для себя, Ассоль. Договорились? — я киваю. И тут… он просто встает и уходит, оборвав разговор. Позволяй себе чувствовать. Чувствовать. А я вообще хочу это делать? Чувства — это больно, ужасно и отвратительно. Мне так тяжело признаться себе в том, что я снова боюсь ощущать. Что я боюсь чувств. Я так долго не думала о том, что в какой-то момент мне придется увидеть Мирона. Что он просто войдет в палату и станет говорить со мной. Клянусь, если бы мне не кололи седативные, то я бы прямо сейчас, из-за этих мыслей, впала в истерику. Я нажимаю на кнопку вызова медсестры, и заходит худышка, которую я вижу впервые. И самое страшное — она напоминает мне меня.Бывшую меня. — Добрый день, — здоровается она, подходя ближе. Очевидно, в этом отделении за мной смотрит именно данная особа. — что-то беспокоит? Самочувствие? — киваю, показывая жестами желание спать, то есть, подкладываю ладони под щеку. — Снотворное? — киваю снова. — Секунду, девушка улыбается выходя из моей палаты. Хочу ли я спать? Конечно же, нет. Мне просто невыносимо тяжело думать, и я больше не хочу этого делать; отказаться от мыслей не могу, и единственный выход — сон. Мне вкалывают снотворное и морфий почти сразу утаскивает меня за собой.

***

— Вы уверены, что я могу пообщаться с ней? — сквозь сон, я слышу до боли знакомый голос. — Безусловно, Мирон Янович, — и мои предположения тут же подтверждаются. — Ассоль? — ощущаю касание к своему плечу. Мой доктор. Мой врач. Разве, он не должен лечить меня? Помогать ранам затянуться? Должен? Тогда зачем он прямо сейчас режет по старым ранам ножом? — Ассоль, к тебе посетители. — нехотя открываю глаза, ощутив, как начинается биться сердце. Сейчас мне хочется ощутить покой седативных препаратов. — Я верю в тебя, — шепнул доктор, выходя из помещения. — Привет, — спустя минут пять начал говорить Мир. Я смотрела ему в глаза, так сильно желая закричать на него, выгнать, но… но я не могу это сделать. Ведь я не могу говорить. Совсем. Я лишь киваю, просто сглотнув, не отводя глаз. — Как ты? — закатываю глаза, ох, если бы я могла рассмеяться ему в лицо. — Я волновался за тебя, — вдруг говорит он, когда я уже минут пять смотрю на свои руки. Мое сердце начинает стучать с дикой силой. — себя ненавидел. Это же я пообещал тебе сходить на эту чертову крышу! Идиот… — рычит, действительно злится. — Хочу взять тебя за руку, — тихо говорит Фёдоров. Я лишь продолжаю смотреть на свои ладони. Он касается моей ладони подушечками пальцев, выводя узоры. Мир придвигается ближе, теперь я чувствую аромат его парфюма, который до боли сжимает грудную клетку, лишь коснувшись моего разума. Он медленно, аккуратно, будто боясь моей реакции, сплетает наши руки вместе, осторожно сжимая. Я закрываю глаза, но резко распахиваю их, когда чувствую касание к своим пальцам. Мирон целует мне руки, тяжело дышит, уткнувшись лицом в мои колени. Я хмурюсь, в глазах скапливаются слезы, ком в горле не дает дышать. Боль разрывает изнутри, рвет на части. Воспоминания картинками плывут в памяти, я закрываю глаза, откинувшись на подушку, всхлипывая, начиная пропадать в омуте своей памяти.

***

(Rauf & Faik — Я огонь, ты вода. — репит) — Ты мухлевала! — Мирон возмущенно вскидывает брови, швырнув на постель консоль, которой только что играл против меня. — Это незаконно! — низко отвечает он, снова поддаваясь моим пыткам. Я медленно целую его в шею; именно в те места, где тату. — Сумасшедший ребенок, — тяжело сглотнув, он перетягивает меня вперед, повалив на кровать, теперь находясь сверху. — Что мне с тобой делать, а? — я невинно улыбаюсь. — Ведьма, ей богу! — я начинаю хохотать. — Просто поцелуй меня! — шепчу, положив руки на его шею, потянув к себе. — Ну? — недовольно хмурюсь. Он молчит, смотря мне в глаза. — Я чувствую себя мальчишкой, рядом с тобой, Ассоль. — неловко улыбаюсь, понимая, что он снова… снова начинает «старую песню о главном». Медленно глажу руками его плечи, ожидая дальнейших действий. — А ведь я уже давно не мальчик, и ты знаешь это. — он садится на кровати, а я выдыхаю, стараясь сдержать злость внутри. Ненавижу говорить про возраст. — Перестань, — я обнимаю его со спины, положив голову. — нам ведь хорошо вместе. Или я не права? — он усмехается. — Да не в этом дело, ребенок, — он немного поворачивает голову, я слабо целую его в скулу. — Я никогда не прощу себе, если позволю кому-то причинить тебе боль, я буду защищать тебя от всех. Абсолютно, но… я не смогу защитить от самого страшного человека — от себя. — я встаю, слезая с постели, чтобы подойти к нему и смотреть глаза в глаза. — Не нужно защищать меня от себя, — шепчу, взяв его лицо в руки, смотря сверху вниз. — просто отпусти это все, пожалуйста, хотя бы сейчас. — он целует мои руки, а потом утыкается мне в живот, и мы просто молчим, потому что слова излишни. Потому что счастье любит тишину. (Выключаем)

***

Выбираясь из коридоров воспоминаний, я открываю глаза. Тишина в палате прерывается лишь рваным дыханием Фёдорова и моими всхлипами, боль разъедает меня настолько, что я хочу заорать во весь голос. Я смотрю на него, все так же держащего мои руки, прислоняющегося к ним губами. Любила ли я его? Господи, конечно же, я любила. Я любила до боли и до хруста костей. Я любила до смерти. В прямом смысле этого слова.

И люблю. До сих пор.

Я медленно наклоняюсь, прислоняясь щекой к его макушке. Слезы стекают по щекам, чувствую, что дрожат пальцы. — Не плачь, — слишком глухо и низко просит Мирон. — умоляю, только не плачь. — Фёдоров выпрямляется, мы смотрим в глаза друг другу. Он стирает слезы с моих щек, держа моё лицо в руках. — Я хотел как лучше, но снова все испортил, ребенок, — шепчет Мир, горько усмехаясь. — прости меня. — я закрываю глаза, стараясь остановить подрагивание губ и рыдания. Он нежно гладит меня по волосам, я ощущаю его дыхание на своих губах и тут же открываю глаза. Взгляд Мирона носится по моему лицу, пока не замирает, остановившись «глаза в глаза» со мной. — Я так сильно люблю тебя, Господи, — сердце почти выпрыгивает из моей груди. — это ужасно. То, как я тебя люблю, ребенок. Как безумно я тебя люблю. — он повторяет это слово раз за разом, пока я не поддаюсь немного вперед, преодолевая боль в самых разнообразных местах. Мои губы врезаются в его, и я ощущаю, как он напрягается, словно натянутая струна. Боится моей боли. Я знаю, и знаю то, как больно мне будет, если я хоть немного задену раны на своих губах. Фёдоров не позволяет мне начать целовать его, потому что делает это сам. Но то, как он делает это, повергает меня в шок. Мир нежно целует мои губы, почти невесомо. Гладит по волосам, по лицу, медленно и осторожно. — Ты должна ненавидеть меня, — шепчет он, а я мотаю головой. — Не спорь, ребенок, пожалуйста. Мы оба понимаем, что я натворил. И, может быть, тебе будет лучше без меня, — кажется, я почти теряю сознание, и лишь то, что он все еще не отпускает меня, держит в реальности. — но, увы… — Мирон поднимает взгляд на меня, снова приблизившись к моим губам. — Я без тебя не смогу.