I. Норны. Ошибки быть не может

Совкиру с его товарищами пришлось покинуть Свартальфхейм, после того, как Малекит вознамерился выудить принца из храма, в котором тот прятался все время, пока находился на родине. Самопровозглашенный царь не выдержал шепотков и моральной поддержки тому, кто на глазах толпы бросил ему вызов. Все должно было быть наоборот, и вместо понимания Совкир был обязан встретить презрение и агрессию в глазах прохожих из-за убийства Иррим, но никак не опору в виде преданных поданных. Альвов подобный поступок принца лишь воодушевил. Многие согласились с тем, что действия Совкира были благородны, в отличие от тех, которые свершал Малекит. Сей факт не мог не раздражать последнего. Дабы унять воодушевленных детей тьмы, самопровозглашенный царь вознамерился расправиться с Совкиром, лишив того жизни на глазах у народа. Ему было необходимо уничтожить любую надежду на иной исход. Все равно от принца не было пользы, он публично унизил и предал доверие бывшего «брата», который порой возлагал на младшего некоторые планы и надежды. Только Малекит не думал о том, что Совкир первым делом трусливо побежит в храм, куда обычному альву путь заказан. Он проклинал Фаэр с ее беременностью и хитростью, с помощью которой принцесса вынудила будущего царя ждать ритуала принятия в род, проклинал ее проницательную мать, отца, не достойного носить корону, и предателя-брата. Это семейство словно кость, застрявшая в горле. После магического обряда Малекит получит разрешение Матери на то, чтобы войти в святую обитель, а после он завладеет силой, с которой свет будет уничтожен, и время пойдет вспять. Те солдаты, которых узурпатор направил в храм, не прошли и пяти шагов, как свалились навзничь, теряя сознание от неимоверного давления. Малекит не понаслышке знал, что просто так в святую обитель не пройдешь, поскольку еще в детстве, будучи упрямым мальчиком, он верил в свою отличительность и пытался проследовать за Фаэр, с высокомерием заявившей, что такому недалекому глупцу здесь делать нечего. После трех шагов у Малекита закружилась голова и появилась тошнота, после пятого — сдавило грудную клетку, а перед глазами появились искры. Седьмой шаг вызвал гул в ушах и боль в мышцах, на десятый юный альв пластом свалился на пол. Он даже не слышал смешка со стороны нахальной принцессы, которая не стала помогать своему врагу, лишь сказала служителям, что на пороге валяется один особо настырный и болезненный тип. Очнулся Малекит в своей постели, выслушивая от отца наставления. Малкрим часто упоминал — в жилах правящего рода течет особая кровь, дарующая царям силу, которой нет у обычного жителя Свартальфхейма. Почему же подобные привилегии достались только одной ветви детей тьмы, никто толково объяснить не мог, хотя гуляла молва, мол в королевских жилах течет самая настоящая кровь прародителей, пока все остальные были созданы по подобию. Но то было слухом, пока главной версией оставалась та, в которой утверждалось, что правящий род поклялся перед Матерью нести на своих плечах бремя и ответственность за каждое дитя тьмы, и подобный договор переходил от родителей к детям. Для Малекита подобная несправедливость казалась колоссальной, ведь привилегии были у светлой Фаэр и ничтожного Совкира, которые в будущем будут занимать высшую ступень иерархии Свартальфхейма. Не тем досталась благодать Матери, не тем. Тогда Малекит вспомнил о служителях, которые живут и находятся в храме, и спросил об этих странных альвах, никогда не выказывающих своего лица, у отца. Малкрим лишь пожал плечами, ведь лично с ними не встречался, деталей не знал. Пришлось поговорить с младшим другом, навязанным царем и генералом, выясняя у того всю правду, и он был немало удивлен тем, что Совкир и сам редко ходит в храм, чувствуя себя там неуютно. Хотя принц все-таки поделился с «братом», что однажды, споткнувшись, он схватил одного из служителя за полу плаща, из-за чего капюшон на его голове съехал, приоткрывая часть лица. Был ли он альвом? Совкир сказать не смог. Кожа верного слуги Матери была черной, с глубокими выемками на щеках и подбородке, складывающимися в знаки и символы. Ничего более принц не видел, но позже от Соэррма узнал, что служитель уже не альв, а сосуд, наполненный силой Матери, и порой не имеющий собственной воли. Стать служителем трудно, но если становишься, то больше не принадлежишь себе. Уже будучи взрослым, Малекит осознал, что означало «отсутствие собственной воли», убедившись в верности служителей правящей династии. Для них слово царя или царицы было законом, словно те олицетворяли Матерь, нашедшую для себя живое тело. Подобное отношение и выделение лишь одной ветви детей тьмы Малекита корежило, он не считал тех особенными, а порой и вовсе пытался убедить окружающих в бестолковости нынешней власти. Вот только глупых альвов все устраивало, хотя молодые все-таки прислушивались к амбициозному собрату, умело игравшему на чужих нуждах и чувствах. Зная, что служители не выдадут ему Совкира, а сам он пройти в святую обитель не сможет, Малекит решил действовать проверенным способом – перед главным входом казнить альвов, несогласных с его властью. Таких было не жалко, на таких не действовал его прирожденный дар. Малекиту нужны лишь послушные и преданные слуги. Как ни странно, вышла к нему Фаэр, а не Совкир, и потребовала прекратить подобные бессмысленные бесчинства. Все произошло слишком быстро, и самопровозглашенный царь не успел договорить, когда в его плечо влетела стрела, наконечник которой приносил неимоверную боль. Дикую боль, которую ранее Малекиту испытывать не приходилось. Совкир, привлекший внимание узурпатора, пронесся мимо, уводя его солдат за собой. Еще по прибытию в храм младший близнец слезно умолял и убеждал Фаэр забрать Эрриаф и покинуть Свартальфхейм, но девушка упрямо отказывалась, следуя одной ей известному плану. Тогда Совкир уже хотел воспользоваться Эфиром, чтобы раз и навсегда избавиться от Малекита, приносящего больше вреда, нежели пользы. Зачем медлить, если все может получиться? Но вместо камня в руках, он ощутил невесомость и боль в спине – Фаэр, применяя магию защиты, не позволила брату совершить самоубийство. К сожалению, силу девушка не рассчитала, в стене, куда альвийка впечатала родного брата, осталась вмятина, от которой расходились маленькие трещины вокруг. Она была искренне рада, что подобные ушибы не наносят вреда детям тьмы, они вообще довольно-таки крепки и быстро регенерируют. Совкир считал, что сестра поступает глупо и необдуманно, ведь стольких жертв можно было бы избежать, применив силу реликта сейчас или ранее, но, вспоминая чистый взгляд племянницы, последний вариант он отвергал. «Эфир уже выбрал меня», — упомянула Фаэр, помогая брату встать с пола, а позже пояснила, что реликт в некотором смысл разумен, и подчиняется тому, кого посчитает достаточно сильным, ведь в основном он преумножал и дополнял уже имеющуюся силу, а вот чужаков не любил. Своенравный у реликта характер, непостоянный. Фаэр предложила увести Малекита, запутать ложным следом, а позже вернуться, хотя веры в то, что тот будет так глуп и пойдет за Совкиром, было мало. Но попытаться стоило. Принц объяснил товарищам асгардианцам последующий ход действий, не зная, что уже решает чужую судьбу. В Асгард Совкир вернулся лишь с одним воином, и тот был тяжело ранен.

***

— Бёр! — закричал принц, увидев друга, спешащего к альву. Приход брата возлюбленной был неожиданным, поскольку Терриех не успел никого предупредить. Совкир воспользовался мощным порталом, которым поделился царь Асгарда, Бури, хотя ранее альвийский принц сам же пытался отдать его сестре всеми уговорами и способами. Не будь ситуация плачевной, то он бы ни за что не воспользовался артефактом, однако воины Малекита действительно оказались сильны и беспощадны. Хотя, может быть, будь их меньше, группа Совкира бы и справилась с врагом, но все же численность увеличивала мощь противника, подавляя соперника во всем. Сбежать удалось лишь двоим, и принц горестно и беспощадно корил себя за то, что оставил других там, на мертвых землях, на растерзание одурманенным сородичам. Бёр выслушал друга, осознавая, что ситуация плачевна и он не может сидеть сложа руки. Отец его был непреклонен и строг, напоминая о том, что сын у него один, и лишиться его он не может. Лишь доводы единственного отпрыска и честность альвийского принца заставили мужчину задуматься: да, он может начать войну, но она прекратиться, как только будет заключен брак между Бёром и Фаэр; Бури не давало покоя упоминание Совкира о неком реликте, с которым Малекит жаждет уничтожить миры, включая Асгард. Вмешаться все-таки стоило, как рассудил царь. Подготовка войска не заняла много времени, трудность заключалась в снабжении воинов портами, которые могли обеспечить отступление. Чтобы путешествовать из одного мира в другой, асгардианцы создавали магические артефакты, разрывающие пространство, дабы открыть проход из одного места в другое. Подобная комбинация требовала затрат материала и энергии, но Бури не сдавался и позволял великим умам корпеть над данной проблемой. Ученые предложили создать один общий телепорт, но сразу предупредили царя, что тот должен находиться дальше от жилых земель и желательно ближе к обрыву, где заканчивается асгардская земля. Портал будет собирать вокруг себя немыслимое количество энергии, поэтому для подобного сооружения нужен простор и месторасположение, где ткань мироздания не будет отличаться особой плотностью. Удобной точкой для обсерватории оказался пункт, откуда Терриех любил следить за тем, что происходит в других мирах. Строительство началось с моста, который Бури прозвал Биврёстом, но до портала руки асов еще не дошли. Оставалось только использовать магию, и видно, придется светлым умам туго. На всех артефактов за столь короткий срок не создашь, зато можно расширить его радиус действия, именно так разрешил поступать Бури. Бёр был не совсем согласен с отцом, считая, что не все смогут выбраться, ведь находись один из воинов дальше положенного, и при отступлении он останется в землях Свартальфхейма. Однако спорить принц Асгарда не стал, радуясь скорой встрече с возлюбленной. И только Совкир по-настоящему переживал, вспоминая как же нестабильно «время» на его родине. Альв впервые с осознанием проживал мгновения, которые ранее мимоходом проносились мимо молодого принца. Что час для бессмертных?

***

Возвратившись в Свартальфхейм, Совкир более-менее облегченно вздохнул: умея ориентироваться по звездным массам вокруг воронки над миром темных альвов, он определил, что отсутствовал не более двух недель. Это лучше, чем год. Радостной новостью Совкир поспешил поделиться с Бёром, которого царь Асгарда все же решил отпустить на войну, поскольку будущему правителю необходимо не понаслышке знать, что это такое. Однако мужчина поставил условие единственному сыну — он должен держаться близь специального отряда, который в случае чего поможет и защитит принца. Чтобы остаться незамеченными, асгардианские маги использовали чары, скрывающие войско от чужих глаз. Подобраться к родному городу удалось без происшествий, вот только Совкир не мог быть уверен в том, что зайдя в пещеры, получится остаться незамеченными. Под землей альвов берегла Матерь, не позволяя чужакам хозяйничать, хотя Фаэр говорила, что все дело в реликтах, которые служители стерегут в храме. Именно они создают благоприятные условия для детей тьмы, не давая пришлым и шанса на победу. Но ныне, вступив под своды пещеры, Совкир не ощутил былого обволакивающего тепла, которое встречало каждое живое существо. Это говорило о том, что защитные чары, помогающие скрывать и оберегать город альвов, отсутствовали. В голове был рой мыслей, одна хуже другой. — Я провел Бёра и войско в место, где прятались собратья, а после, сама видишь, народ восстал против Малекита, — проговорил Совкир, глядя на то, как мощный загорелый ас превратился в умелого оратора, убеждающего союзников свергнуть нежелательную власть. Вступить в бой, ради будущего и близких. Фэр присматривалась к мужчине, в ее воспоминаниях он был гораздо старше и сильнее, уже более опытный руководитель и мудрый царь, нежели этот юнец, подбадривающий альвов и асов. Она впервые видела отца таким юным и разгоряченным войной. Может быть, подобная страсть к битвам передается по мужской линии как наследственная черта? Фэр было трудно дать ответ на это, но что Один, что Тор — оба в порыве молодости жаждали адреналина и крови. Бёр просил Совкира отправиться за Фаэр, раз уж самому нет входа в святую обитель. Обещая прикрывать тыл друга, принц Асгарда повел воинов и присоединившихся к битве альвов в наступление на Малекита, который, как оказалось, был готов к приходу нежелательных гостей.

***

Фаэр на руках укачивала свое любимое дитя, с которым вскоре придется проститься. Она уже давно поняла, что иного выхода нет, и если с Малекитом не разобраться сейчас, то уже никогда. Совсем недавно ей пришлось отдать Эфир в руки собственного врага лишь ради того, чтобы тот сохранил жизнь и отпустил заложников, коими являлись дети тьмы. Он сдержал свое слово, как только получил реликт, принесенный служителями храма. Было заметно, что хранители с явным трудом отрывали от сердца столь ценный и важный артефакт, но неповиноваться приказу своей королевы они не могли, ведь слово Фаэр ныне для них было законом. К величайшему сожалению для прекрасной альвы Малекит не был столь глуп, чтобы попытаться поглотить силу, сосредоточенную в сфере, но был достаточно проницателен, чтобы создать кристаллы, в которые он вкладывал малую долю мощи реликта. Враг расцветает в своей жажде, его воины становятся сильнее. — Эо-а! — вскрикнула малышка, призывая внимание матери к своей персоне. Фаэр взглянула в детское личико, и только не по годам мудрые глаза выдавали полное самосознание ребенка. Эрриаф была полукровкой, но все же наследницей самой Матери. Ребенок, которому суждено творить и уничтожать, но Фаэр не желала дочери подобной участи, особенно той, которая ждала девочку, если она попадет в руки Малекита или кому-то подобному. — Я так люблю тебя, Эрриаф, — прошептала девушка, прижимаясь губами к высокому светлому лобику. — Что бы ни случилось, я всегда буду любить тебя. Говорят, что альвы плачут всего пару раз в своей жизни, что даже в младенчестве они сохраняют абсолютное хладнокровие, не чувствуя страха и опасности. — Проживи долгую и счастливую жизнь, — по сероватой щеке медленно скатывалась слеза, — найди друзей, любовь, создай воспоминания, историю и не оставляй никаких сожалений позади. Сами по себе альвы проявляют мало эмоций, поэтому говорят, что они не имеют сердца. Все чувства идут изнутри, из души. — Я так хочу быть рядом, моя девочка, — прикрывая глаза, Фаэр позволила копившейся влаге схлынуть с ресниц и устремиться вниз к подбородку, — так хочу наблюдать, как ты взрослеешь, так хочу обнимать и помогать. Прости меня, Эрриаф… Фэр молчаливо проливала слезы, наблюдая за извинениями матери. Она не помнила ее лица, голоса и характера, но всегда ощущала любовь, нежность и трепет, которые женщина успела подарить дочери. В воспоминаниях лицо Фаэр стало проявляться лишь со временем, уже тогда, когда Фэр являлась Призраком, но и то казалось плодом бурной фантазии. Ей всегда не хватало женской ласки и нежной улыбки, которую подарить может только мама. Хлюпнув носом, белокурая девушка склонила голову, скрывая лицо за волосами. Видеть это было так же больно, как осознавать смерть Совкира. Из-за жалкого Малекита она была лишена этой заботы… А ведь в детстве, пускай никому не признавалась, но завидовала другим детям. Почувствовав крепкие объятья, Фэр все-таки зарыдала вслух, показывая Киру все то, что так долго копилось в ее душе: обиды, сожаления, зависть и надежды. Она любит Совкира, любит Бёра и Бури, но все было не тем, а Бесла никогда не могла открыть девочке свое сердце, отталкивая, пускай умного, но все еще ребенка. — Она никогда не станет сердиться на тебя, сестра, — младший близнец спиною прижал к своей груди девушку, упираясь подбородком той в макушку. Он слышал все с самого начала, и его душа разрывалась, он уже осознавал, что задумала Фаэр, но надеялся на иной исход битвы. — Совкир, если что-то случится, то береги ее, живи для нее, стань отцом, братом и другом, но сделай так, чтобы Эрриаф ни в чем не нуждалась. Может быть, Фаэр была эгоисткой, оберегая свою дочь и жертвуя другими детьми Матери, но, так или иначе, она пыталась защитить, сделать хоть что-то. Да, альва могла с самого начала использовать разрушительную силу, а еще лучше в раннем детстве, на корню, задушить Малекита. Но она этого не сделала. Стоило признаться, что не мораль и альвийский кодекс, а чувства брата останавливали девушку все время. Если бы что-нибудь произошло с мерзким отребьем, то Совкир бы наверняка испытал боль, правда, в конечном итоге брату пришлось пережить ее вместе с уничтоженными теплыми чувствами. А потом Фаэр не заметила, как заигралась, выясняя, кто лучше, сильнее и умнее. Ведь жизнь это вечное существование и остаться ребенком за прошедшие тысячелетия очень просто. Что день для бабочки и для альва? Для одного вся жизнь, для другого ничтожный миг. Родители относились к дочери, как к наследнице, как ко взрослому разумному существу, которое должно принимать лишения и смирение, подобно служителям в храме. Но не этого желала принцесса. Фаэр, будучи эгоисткой, мечтала о том, чего не было в мире тьмы. Встреча с Бёром сделала ее жадной до любви. Только когда она поняла, что в ней зародилась жизнь, принцесса осознала — она заигралась, пора взрослеть, беря ответственность за решения и действия. Скинув с себя вуаль детских самовлюбленных забав, Фаэр обнаружила вокруг крах и развалины — прежний мир рушился, поскольку его стражи пали под гнетом врага. Взять оружие в свои руки альва не решилась, боясь уничтожить то немногое, что осталось от сладостного прошлого. Она не тешила себя надеждами, но и не желала мириться с происходящим. Шагая по лезвию острия, принцесса устанавливала шаткий мир между народом и Малекитом. А оружие она так и не взяла, потому что тогда пришлось бы отпустить любимое дитя из своих рук, роняя его в пропасть. Дабы удержать равновесие, нужно соблюдать баланс. Все же Фаэр была эгоисткой, и часто просила за это прощение у Матери, ведь она выбрала Эрриаф. Пристальный взгляд стальных глаз встретился с иным, имевшим примесь голубизны. Появилось ощущение, будто бы два клинка сошлись в поединке. Принц впервые чувствовал подавляющую силу сестры, с удивлением отмечая, как же хорошо та скрывала свою суть все это время. И даже если он понимал, что оградить племянницу от всех бед не сможет, да и сделать все вокруг ребенка идеальным не получится, он не смог отказать и не поклясться родной крови после ее просьбы: — Обещаю, я сделаю все и больше, всегда и навсегда, Фаэр. Буду жить ради Эрриаф. Тогда он еще не знал, что клятва станет для него сценарием жизни, и никогда не стал бы задумываться о том, что делал все по собственной воле, а не из-за того, что Норны так пожелали. Мы всегда делаем выбор, и он только наш.

***

Битва давалась с трудом, ведь имея даже тысячную долю силы Эфира, один альв стоил десятка воинов Асгарда. Да и Бёр не рассчитывал на такое ярое сопротивление, когда собирал себе столь малочисленную армию, считая, что спасение Фаэр и уничтожение Малекита станет плевым делом. И когда принца личные стражи уже силой тащили к порталу, через который велось отступление, он заметил возлюбленную, вместе с братом бегущую по направлению к его группе. Вздернув руками, Бёр отцепил от себя слуг, устремляясь к приближающейся Фаэр, но был атакован неожиданным проклятием. На войне нельзя отвлекаться, иначе ты умрешь от удара в спину, и это будет отнюдь не благородная смерть. Видимо, Малекит следил за ходом битвы, поскольку явился ровно в тот момент, когда будущая жена могла вместе с ребенком скрыться в портале. Его приказы не обсуждались, и именно поэтому лучшие его воины прокладывали своему правителю путь к выбранной цели, не жалея асов и своих братьев, альвов. Яркая красная вспышка задела щеку Малекита, который не ожидал внезапной и стремительной атаки со стороны Совкира. Но тот на удивление не трясся в страхе или сомнениях, недостойный принц вырос или поумнел? Это не имело значения, как и то, что Фаэр, защищая брата, подставилась под ответную атаку, получая рану в плечо. Жива и ладно, главное чтобы смогла установить с ним союз, а остальное не важно, пусть хоть полумертвой будет. — Держи, — сказала Фаэр, передавая ребенка в руки брата. Она не позволила Совкиру тягаться в силе с Малекитом, поскольку тот являлся погибелью ее родной крови. — Идем к порталу! Альв послушно поспешил в сторону союзников, временами погладывая на сестру, чтобы она не отставала, но дева даже с полученным ранением успевала не только наступать на пятки младшему брату, но и выставлять защиту на атакующие заклинания со стороны самопровозглашенного царя. Он ее раздражал. Черная кровь в жилах Фаэр кипела, призывая наследницу трона уничтожить жалкое отребье. От помутнения в сознании альву отвлек взрыв, учиненный подельниками Малекита, дабы уничтожить путь к побегу. Маги Асгарда пострадавшие от мощного заклинания тихо постанывали, не в силах подняться с земли из-за боли, а кто-то и вовсе был контужен из-за ударной волны. Где-то со стороны выругался Бёр, понимая, что теперь они в опасности, и хотя вокруг него были доблестные воины, готовые защищать будущего правителя ценою жизни, он был не уверен в положительном исходе дальнейшей битвы. Больше всего он сожалел о том, что не сможет быть рядом с семьей, делая ту счастливой. Подошедшую Фаэр Бёр обнял свободной от оружия рукой и, прижав к мощной груди, поцеловал возлюбленную, ответившую нежной лаской. Кем бы ни считали детей тьмы, но она действительно испытывала к избраннику теплые и искренние чувства, веря словам матушке о том, что они с самого начала были связаны судьбой. — Прошу, Бёр, при ребенке только не выражайся, — мило улыбнувшись, попросила Фаэр, будто бы не было вокруг войны, крови и сквозной раны на ее плече. Она сильная женщина, идеальная жена, и Бёр уже давно в мыслях обращался к ней именно так: «супруга». Видя приближение Малекита и то, с какой яростью он разрывал врагов на своем пути, Фаэр вновь ощутила наваждение — желание стереть в пыль это жалкое создание. У нее есть сила, она может противостоять, она может стереть с глаз Матери все, что будет для нее омерзительно. Малекит омерзителен. — Уа-ма! — детский лепет отвлек Фаэр, и, повинуясь инстинктам, она приблизилась к малышке, находящейся в руках брата. Эрриаф будто чувствовала, что теряет связь с мамой, и девочке это не нравилось. — Я люблю тебя, — сказала Фаэр и поцеловала вздернутый носик, прежде чем за спинами зажатых в угол асгардианцев разразился странный круг света, состоящий из режущего глаза голубого свечения. Совкир заметил, как сестра сжимала что-то на груди, вот только плотная многослойная ткань не позволяла ему увидеть, что именно. Но одно он знал точно — это опасно, для детей тьмы точно опасно. Малекит отлетел назад, еле успев выставить перед собой защиту, пока разрушительная магия не коснулась его тела. Он догадывался, но не был уверен в том, что существовал еще один реликт. Однажды он подслушал разговор Соэррма и Вирэтт, якобы Фаэр теряет себя, когда пытается совладать с иной силой, отличной от Эфира. Но тогда Малекиту и в голову не пришло, что в храме служители хранили еще один реликт, который на данный момент был в руках раздражающей и настырной принцессы, не желающей сдаваться так просто. — Сестра! — кричит младший близнец, когда слышит из ее уст приказ уходить в открытый портал. Но она права, он дал клятву родной крови, и теперь обязан защищать то, что ему вверили. Это война, здесь все жертвуют чем-то важным. Личные стражи асгардианского принца силой уводили своего правителя, взглядом выражая благодарность деве, которую изначально они пришли спасать. Белесые вспышки вокруг Фаэр резали глаза, но Совкир смотрел до последнего, запоминая силуэт сестры, прикрыв очи ребенку на руках. Малышка не должна запоминать маму подобным образом. Не сейчас, не тогда, когда она уже не принадлежит себе. В самую предпоследнюю секунду Фаэр оглянулась назад, одарив брата нежной и одновременно с тем безумной улыбкой, которая будет сниться Совкиру в самых кошмарных снах на протяжении всей жизни, потому что он сглупил, он бросил, он позволил родной крови встать на путь полного саморазрушения без права на возвращение. Портал за ним закрылся, оставляя по ту сторону часть сердца. И болезненный рёв Бёра отчаянно выказывал истинные чувства Совкира. — Это был… — Да, тессеракт. Фэр прекрасно знала, что происходит с теми, кто поддается данному реликту, ведь он захватывает, уничтожает изнутри, разрушая все составляющие твоей души. Но Тесс никогда не говорил ей, что происходило в прошлом, что он сделал с мамой и… почему? — Эрриаф! — прикрикнул мужчина, вздернув девушку за плечи, чтобы вывести ту из глубоких дум. — Это многое объясняет, Кир. Почему я нашла реликт в заброшенном городе, в том храме, когда вы выиграли войну с Малекитом, и почему отец винил тебя и не мог полностью отпустить свою обиду, а еще то, из-за чего ты плохо спал по ночам, но… Кир! Я… я не понимаю. Зачем? Совкир видел в родных глазах растерянность, нет, он видел потерянность, с которой Фэр пыталась разобраться, разыскивая поблизости любой устойчивый ориентир. Да, он показал ей прошлое, и теперь вскоре кровь предков проснется, одаривая наследницу былой благодатью и силой. Зачем? Совкир хотел верить, что с наставлением Матери девушка будет в безопасности, имея силу, способную защитить от беды или угрозы, да и скрывать что-либо дальше не имело значения. Она уже давно разрушала барьер на своих воспоминаниях. Вопрос времени. — Мой самый большой грех в том, что потом, как оказалось, Фаэр выжила. — Что? — в испуге Фэр отшатнулась, ведь получается, то было не последней встречей близнецов. — Мы чувствуем связь, не так ли? — девушка утвердительно кивнула, вспоминая не всегда позитивные ощущения от этой связи. — Я знал, что она жива, просил Бури о помощи, но он был непреклонен. Приказав мне молчать, царь принял тебя в род, всем выказывая, что ты законная наследница Бёра, Фэр. Других альвов, наших братьев и сестер, он направил в свободные земли, которые со временем дети тьмы обжили, меняясь изнутри, меняя традиции и принципы. Принято считать, что темные эльфы исчезли в той войне, победу в которой одержал Бёр, но в которой погибла Эрриаф, его дочь. Это не так, потомки живут, скрывая прошлое, потому что таков был уговор. Подобная новость терзала и радовала девушку, ведь с одной стороны какие-никакие, а альвы еще существовали, она не одна. Но Фэр беспокоил сам факт подобной условности со стороны Бури, хотя стоило признаться, старик всегда держал крепкую деловую хватку и был тверд в своих намерениях. Дедушка не занимался воспитанием внучки, но жаждал обучать ее боевому искусству, от которого у малышки болели все мышцы и, кажется, кипел мозг. Бёр спорить с отцом не мог, да и был занят всеми тяготами правления, кои на его плечи переложил Бури, отойдя в сторону, но указывая сыну на ошибки. — Но зачем ты перекрыл мои воспоминания? — негодовала Фэр, не понимая истинной причины данного поступка. — Разве не проще, если бы я помнила всё? — Я не этого желал от заклинания, Фэр, — покачал белоснежной головой мужчина, разрушая без того хрупкую конструкцию низкого хвоста. — Вспышка. Когда Фаэр отдала тебя, на твоей груди все еще покоилась метка. — Я бы не пережила вспышку без мамы, — задумчиво произнесла девушка, чувствуя странное разливающееся спокойствие внутри. — Это было попыткой запечатать темную кровь в твоих жилах, отдавая бразды правления асгардианской части. Безусловно, все вышло, но ценой стали воспоминания и само заклинание оказалось сильным, слишком мощным для детского организма. Разрушить мне его не дал уже Бёр, посчитав, что ты и так настрадалась. — Но воспоминания вырывались. — Да. Чтобы ты поняла историю, традиции и суть детей тьмы, я решил показать тебе свою жизнь и жизнь твоей матери. Потирая грудную клетку, Фэр задумчиво смотрела в сторону, впрочем, взгляд ее был все равно направлен в пустоту. Она находила ответы на свои вопросы, ощущая твердую почву под ногами. На душе становилось спокойно, подобно уравновешенным весам, переставшим покачиваться из стороны в сторону. Она, наверняка, настрадается из-за всего, что узнала, зато теперь девушка будет чувствовать себя целостной, полной. Единственной открытой темой оставалось признание Кира, и Эрриаф желала получить на него откровенную реакцию: — Ты сказал, что мама была жива. Бури запретил тебе идти к ней, Бёр не знал? — Он узнал, когда умер его отец, моя клятва о неразглашении спала, и появилась возможность открыться ему. — Однажды отношение отца к тебе стало хуже… из-за этого? — прищурив глаза, Фэр вглядывалась в родную сталь, в которой сквозила тоска, боль и сожаление. — Нет, из-за того, что в итоге... я все-таки убил ее, Эрриаф.