Мертвая зона

— Что ты с собой собираешься делать, Эд? — спросил я. — Не знаю, — ответил он. — Живу себе. Врубаюсь в жизнь. Джек Керуак «В дороге»

— Продолжай бежать, — бросает он на ходу. Лай собак и свет факелов становятся ближе. — И не оглядывайся. Он удерживает твою руку в своей, сжимая твои пальцы до хруста. Земля горит под босыми ступнями; сырая, холодная, твердая, она кажется почти что горячей и рыхлой от того, как ты ее избиваешь ногами. Сил немного, но больше, чем было раньше, когда ты не вставал с постели, сражаясь то с одной, то с другой болезнью, которым доктора не могли найти объяснений. Беспомощно разводили руками: мальчик родился хрупким. Кажется, за болезненность мать тебя еще больше любила… Мысль отзывается тянущей пустотой в груди. Что-то жесткое впивается в мякоть твоей ладони, и ты чувствуешь, как твоя кожа срастается, захватывая твердую остроту его ногтя. Твое шипение теряется в разрывах дыхания. Ты вспоминаешь, как он постоянно обрезал ногти, как говорил: ничего не могу поделать, они опять и опять отрастают, отрастают такими же острыми; на его лице было то, чего ты не испытывал до сегодняшней ночи. Однажды он уронил слово, такое же острое по краям, как его ногти: урод. Он урод. Ты урод. Два урода. Если мать тебе этого не простила, то и мир не простит. Этот бег теперь — навсегда. Он вертит головой на ходу, шумно нюхая ветер. — К реке. — Зачем? — ты умудряешься вытолкнуть из пересохшего горла. — Собьет со следа собак. Его дыхание почти ровное, хотя вы бежите долго (но ты не знаешь, сколько). Его ладонь не намокла, а в твоей кипит пот. Ты слышишь, как стучит его пульс: не так быстро, как твой. Он старше, сильнее, умнее, ты без него пропадешь. Рябь теней на воде, сутулая спина берега. Истошный собачий лай отнесло в сторону, с ним людские голоса. Ты давно не разбираешь дороги, и влетаешь в него, когда он останавливается. Валишься на колени, хлюпнувшие о грязь. Он поднимает тебя рывком на ноги и полсекунды меряет взглядом реку, а еще полсекунды — тебя. Луна льется в его глаза, и они — как жидкое серебро с бритвенным разрезом зрачка. Ты их прежде не видел такими, словно у кошки. Он держит голову в странной манере, слегка склонив к плечу. Он казался тебе раньше пусть необычным, но человеческим мальчиком. Сейчас ты видишь разницу. Что-то проснулось в тебе этой ночью, и словно бы откликом на твои изменения, что-то прежде спящее просыпается в нем. А еще ты впервые его немного боишься, хотя волноваться тебе вроде бы не о чем: вы на одной стороне, одной крови (эту мысль ты еще до конца не усвоил), и вы оба с ним беглецы. Ветер подхватывает сырой речной запах, ударяющий прямо в ноздри. — Я не умею… Он не дает тебе договорить, опускаясь на колени. Ему отлично известно, что к воде тебя не подпускали. — Забирайся мне на спину и держись. Вода ледяная и жалит тело. Ты скулишь, тоненько подвывая, а он лишь выдохнул один раз, когда вошел в реку по пояс. Ты сдавливаешь его шею слишком крепко. В его горле, под твоими одеревеневшими от холода пальцами, прокатывается глухой низкий звук. Ты ощущаешь его недовольство и чуть ослабляешь хватку. Холод плещет на ноги, на бока и на спину, но теперь ты стараешься не скулить: он же не жалуется. Ты теперь тоже будешь стараться не жаловаться, он сказал, что ты должен быть сильным. Но холод ужасный, он прицепился к тебе, как мокрая простынь, которая не отлипала от кожи, и когда вы выбрались из воды, и когда продолжили бег на другом берегу, и когда луна побледнела. Позже, в просветах листвы между вами (он отыскал углубление в переплетенных корнях), теплым был только он, и ты прильнул к нему ближе. Ваше дыхание перемешалось и согрело остатки ночи. Ты потерялся под тяжестью его тела, слушая его сердцебиение. Запах твоей лихорадки перебивал остальные, но постепенно сникал, и ты впервые принюхался к нему. Он пах, как лунная зимняя ночь, когда снег сверкает и трещит под ногами, как темнота, в которой водится зверь, как лес и как свежая яркая кровь. В шевелении листьев звучал его сиплый голос, повторявший одно и то же, как заклинание: — Джимми, ты хорошо сделал. Ты хорошо сделал, ты хорошо сделал… А потом, когда серый рассвет раздвинул стволы деревьев, и ты падал в сон: — Мы теперь всегда будем вместе. Ты приникаешь к нему еще ближе, а он так крепко обнимает тебя, что у тебя хрустят ребра. — Мне жаль, — шепчешь ты, стискивая пальцы у него на боках, — жаль, что я убил твоего отца. — Нет, тебе не жаль. Что-то в его голосе заставляет тебя очнуться. Ты моргаешь (крошки сна осыпаются с ресниц). Ты открываешь глаза, приподнимая к его лицу подбородок. Он смотрит на тебя глубоко и пристально. — Мне жаль, — возражаешь ты. — Это было нехорошо. Он молчит. Суженый взгляд лязгает сталью (ты прекрасно можешь это увидеть даже в темноте листьев). Он ждет. — Нет, мне не жаль, — признаешься ты шепотом. — Нашего отца, — говорит он. — Нашего отца, — повторяешь ты эхом. И тогда он тебе улыбается. «Я пришёл со своими проблемами к мадам Рут — Ты знаешь эту цыганку с позолоченным зубом, У неё хибарка на углу 34-й и Вайн, Где она продаёт бутылочки с любовным зельем номер девять. Я рассказал ей о своих неудачах с цыпочками, И что у меня так с 1956 года. Она взглянула на мою ладонь, сделала магический знак И сказала: «Любовное зелье номер девять — вот что тебе нужно». [1] — Дамы и господа, уважаемые радиослушатели, напоминаем, что 14 мая 1959 года композиция группы The Clovers «Love Potion No. 9» попала в хит-парад Billboard ста наиболее популярных в США песен. «Love Potion No. 9» держится в строчках хит-парада уже десять недель. Своего пика, двадцать третьего места, песня достигла… Даг Мартинс находит тебя на нью-йоркской автостоянке, где ты в последние несколько месяцев проводишь больше времени, чем на съемной квартире в нищем Восточном Гарлеме, в квартале цветных, где среди пестроты населения, низвергнутого государством в канавы жизни, на уродов меньше обращают внимания. На самом деле работа, хотя и довольно нудная, тебе нравится, ты очень хорош со всем, у чего есть колеса. Ты можешь задним ходом втиснуть машину в самую узкую щель у стены на сорока миль в час, выскочить из кабины, пробежаться между бамперами впритык и нырнуть в следующую, у которой еще не остыл мотор. Водитель не успел вытащить ключи из зажигания и приложить свои ботинки к асфальту, а ты уже просочился мимо него, влез на сиденье и ведешь ревущую колымагу к свободному пятачку на стоянке, мигом сдаешь назад, хлопаешь дверцей и ныряешь к следующей груде вибрирующего металла. Это чертов Нью-Йорк, Большое Яблоко, центр Американской мечты; автомобили здесь подъезжают, паркуются, вновь отъезжают без перерыва. В вечерний час пик нет даже времени покурить, и в твоих ушах еще долго звучит разноголосица визжащих клаксонов. Двенадцать часов без передышки, не считая получаса днем на обед. Развернулся, шлепнул колеса на место, затормозил, выскочил и снова ходу. Скрип шин по асфальту проникает во сны. Ты пахнешь духотой смога, машинным маслом. Он наблюдал за тобой однажды и вечером дома покрутил у виска пальцем. — Лучше бы мы банк ограбили. Чем вот так вертеться, как белка в колесе, целыми днями. — Сейчас не тридцатые, — напомнил ты ему. — Далеко после ограбления ты не уйдешь. В тюрьму захотел? Давно не сидели? Он пожал плечами. — Всегда можно рвануть в другой город, за границу, куда угодно. Ты нахмурился, провел по затылку рукой. — Я устал бегать. Он словно бы тебя не услышал, пристально глянув в лицо. — На войну. Это звучит уже несколько лет, звучит с 1955 года, как она началась. Отвечаешь ты всегда одинаково. Качаешь головой. — Нет. Он всегда приподнимает бровь, недовольно кривит губы. — Почему нет? — Я не хочу. — Ты не быстро ли выдохся? — Дай мне еще отдохнуть пару лет, а? — Она кончиться может за пару лет. Ты хмыкнул: — Сам мне говорил, что холодная, считай, только началась. А пока с Советами ничего не случилось… — Ладно. — Запах уже сменился, он толкает тебя на кровать. — Пару лет. Ты неопределенно киваешь в слабой надежде, что, может, он успокоится за это время, или война все-таки кончится. Хотя шансов и на то, и на другое примерно одинаково: ноль. Он берется за пояс твоих засаленных джинсов. Ты перехватываешь его руки. — Я устал. — Можешь сильно не трудиться. — Я не в настроении. Он опять изгибает бровь. — Это что значит? — Ровно то, что я сказал. Выражение лица у него становится такое, что ты видел, как другие пускались от него наутек. Через миг физиономия выправляется, становясь всего лишь издевательской. — Голова болит перед приездом тети Фло? — Пошел ты, — ты потягиваешься, зеваешь, лениво переворачиваешься на бок. — Просто обними меня, а? Ты был бы рад почувствовать его тепло за спиной, обогреватель в квартире дышит на ладан, а погода промозглая. Ты почти слышишь, как он моргает, изумленно приоткрыв рот. Далее он отвешивает тебе порцию тепла, которая согреет без батарей. — Может, тебе жениться? Миссис оценит Заурядного Джо, в которого ты превратился. — Может, и женюсь, — отвечаешь ты, начиная закипать. — Если ты и дальше будешь таким мудаком. Ты можешь один раз, когда я не хочу ебаться… Он встает и уходит. Просто, блядь, уходит куда-то, хлопая дверью, обрушивая пожелтевшую побелку с потолка, и ты слышишь его отяжелевший от злости шаг на лестнице. Ты вздыхаешь, снова зеваешь, похлопываешь ладонью по своему зевку, поднимаешься и шагаешь в душ, где наслаждаешься практически ледяной ржавой водой, потому что Восточный Гарлем не совместим с удобствами. На ужин бобы и сосиски, которые ты запиваешь приличным пивом (пить дрянь ты не собираешься, даже если все остальное сомнительного качества). Возвращаясь в постель, берешь с прикроватной тумбочки потрепанный томик, купленный в букинистической лавке: «О дивный новый мир». Сначала скользишь глазами по строчкам рассеянно; ты думаешь о том, что это вполне нормальная жизнь, и ты мог бы так прожить достаточно долго, но нет, блядь! Он так, конечно, жить не может! Он бы на самом деле предпочел очутиться сейчас в тюрьме, где можно драться c громилами тяжелого веса, которых интереснее избивать, чем дохляков-горожан, если те на него косо посмотрят. За решеткой можно показывать свою крутизну, издеваться над новичками, держать кого-нибудь в страхе и тому подобное. А еще бы он мечтал там о свободе, и это бы наполняло его дни смыслом. Работать он все равно не пойдет. Его работа всегда занимает мало времени, приносит много денег, и после нее нужно бежать на другой конец страны, слыша полицейские сирены у себя за спиной. Возвращается он только через сутки под утро. Ты бы сделал вид, что не слышишь, не замечаешь его присутствия, но его не обдурить: он по твоему запаху чует, проснулся ты или нет. Наблюдаешь сумеречную фигуру в полутьме комнаты. Оцениваешь, что произошло. Одежда помятая, он весь провонял человеком (какой-то придурок, выливший на себя полфлакона одеколона, и второй, куривший очень крепкие сигареты), но, по крайней мере, никого не убил. Аллилуйя. И он кажется вполне довольным. Раздеваясь, мурлычет под нос: — «Не знаю, день это был или ночь, Но я начал целовать всех вокруг. Я так повеселился, что собираюсь вернуться назад. Интересно, что получится с любовным зельем номер десять?» Все понятно. — С любовным зельем номер десять у тебя отвалится хуй, — говоришь ты. — Во всяком случае, я надеюсь, что это однажды произойдет. Он смеется с сытым добродушием: — Если и отвалится, потом назад отрастет. Не поспоришь. Ты отворачиваешься к стене, но краем глаза за ним наблюдаешь. Он сгребает что-то со стула, куда покидал одежду, и в руках у него оказывается какой-то предмет необычной формы. Забравшись в постель, он тебе это вручает. Удивленно ты разглядываешь газетный кулек, доверху наполненный спелыми вишнями. — Захотелось сделать тебе приятное, — сообщает он вкрадчивым тоном, проводя когтями по твоей спине, развернутой в его сторону. — А почему вишни? Ты забрасываешь одну ягоду в рот, перекатывая по языку, чтобы насладиться ощущением гладкой кожицы. — А ты не помнишь? — говорит он, продолжая тебя поглаживать. — Когда мы еще маленькие были. Пробрались в поезд, ехавший… — Ты слышишь, как он морщит лоб. — Я уже не помню, куда он ехал. Я стал учить тебя драться на шатком полу. Ты еще никак когти выпускать не хотел и не наносил сам удары, а только их отражал. Я принялся тебя злить, чтобы ты разошелся: «Ты безнадежный слабак, от тебя никакого проку! Ничего не можешь…» — Да, спасибо, — обрываешь ты. — О, эти сладостные воспоминания. Не столько воспоминания, сколько то, что я от тебя всю жизнь слышу. С тихим смешком он целует тебя в плечо, что было бы очень приятно, если бы от него так не несло посторонними. Ты раскусываешь ягоду, терпкий кислый вкус обжигает тебе язык. — Ну вот, — продолжает он. — Ты, наконец, разозлился и на меня набросился. Я впервые почувствовал их в себе. Приподнявшись выше, он щекочет твою шею губами, и у тебя постепенно поднимается член. Но ты решаешь, что пока от него будет пахнуть его предыдущим сексом, нового он не получит. — Наш первый раз, — его мурчащий шепот приподнимает волоски на твоем затылке. — Ох, как мне было больно, когда ты это сделал… Тот самый хуй, который еще не отвалился, притирается к твоей заднице. Ты сдвигаешься в сторону, ближе к стене. Ты закатываешь глаза. — Воспоминания еще более сладостные, — говоришь ты, сплевывая косточку от вишни прямо на пол. — Почему тебя всегда возбуждает что-то ужасное? — Ты ужасный? — произносит он с выражением на лице, которое ты очень легко можешь представить, и ты почти смягчаешься. — Потому что ты меня возбуждаешь. Ага, а также два пятна смазливости, которые размазаны по его коже. «Эй, Джимми, он такой хорошенький. Давай с ним развлечемся!» Одно и то же всю ебучую жизнь. С кратковременными изменениями в виде девчонок после Второй мировой, тогда его больше привлекали женщины, может, благодаря доступности в то обезлюдевшее время, а, может, большей ласки хотелось. После Дня Д даже ему довольно долго хотелось чего-то теплого. Видимо, пятнадцать тысяч трупов вокруг — своих и противника в общей сложности — оказывают такой эффект даже на законченных сукиных детей вроде него. — Ты убил меня, — продолжает он, кладя руку тебе на бедро. — И страшно на меня за это разозлился. У тебя же всегда я виноват. — Только когда ты виноват, — возражаешь ты. — То есть всегда, — усмехается он. — Вот и тогда ты начал кричать, что я вынудил тебя это сделать. — Так и было. Ты и твои извращенные игры. — Я и мои извращенные игры, — довольно говорит он. — Ты кричал, что испугался, что ты меня потерял. Что без меня ты бы не знал, что делать. И что я… — Ублюдок, — подсказываешь ты. — Да, тогда ты меня впервые так назвал. Я научил тебя этому слову. — И оно быстро мне пригодилось. — Ты так трогательно плакал надо мной. У тебя всегда было мягкое сердце. Он трется грудью о твою спину и пахом о твои ягодицы, пальцы бродят и бродят у тебя по бедру, нежно царапая кожу. Ты упрямо ешь вишню, отказываясь реагировать. — Я думал, ты умер. — Ты дергаешься, пытаясь сбросить его настырную руку. — Слушай, убери это. Хватит с тебя веселья. — Опять не в настроении? — он вздыхает, но касаться не прекращает. — А вот я ничего не могу поделать. Когда я тебя вижу, когда я тебя чую… — Мне не нравится то, что я чую. — Правда? — Он вжимает губы в выемку твоей шеи и всасывает кожу. — Кого ты обманываешь? У тебя стоит. И этот запах мне очень нравится… Ты тоже ничего не можешь поделать. Даже провоняв другими мужчинами, он все равно тебя заводит. Вероятнее всего, дело в том, что ты его просто любишь. — Мягкое сердце и твердый член, — смеется он. — Брось, Джимми, не сопротивляйся. Ты уже в постели со мной, я тебя просто так не выпущу. Просунув руку тебе между ног, он смазывает слюной внутреннюю поверхность бедер. Сопротивляться действительно бессмысленно. Да ты и не хочешь. — Так что там было дальше, с вишнями? — Ты разозлился на меня и продолжал злиться до тех пор, пока я не соскочил на следующей станции, не украл на платформе вишни, которые там продавала какая-то старуха, и не принес тебе. Ты их съел и перестал дуться. Он скользит членом между твоих бедер, вжимаясь в тебя всем телом. — Или так и не перестал? — шепчет он. Его тихий стон опаляет твою шею, когда ты сдвигаешь ноги. Его рука, перекинувшись через твое бедро, обхватывает твой член. Кулек с вишнями падает из твоих расслабленных пальцев, ты слышишь, как ягоды катятся по полу. Вы двигаетесь в унисон, его жар разрастается и словно бы в тебя проникает. Он рычит тебе в щеку, и теплая липкая влага разливается между твоих бедер. Собрав свою сперму, он дрочит твой член скользкой рукой (ощущение восхитительно). Ты стискиваешь глаза, приоткрываешь рот. Потом он шепчет тебе на ухо: «Вот так, младший брат», и ты, издав немой стон, кончаешь ему в руку, а он продолжает ею двигать, выжимая тебя досуха. Твое сердце еще слишком большое и громкое, когда он размазывает вашу сперму по твоему животу. Он хватает тебя за плечо, тянет к себе. — Повернись, — говорит он с ласковым раздражением. — Ты не можешь дуться на меня все время. — Ты манипулятивный ублюдок. — Я принес тебе вишни. — Как я и сказал: манипулятивный ублюдок. — Я люблю тебя. Ты вздыхаешь, но наконец переворачиваешься. Он улыбается своей медленной змеящейся улыбкой. Он всегда получает, что хочет. — Вот и ты, — говорит он и целует твой рот, лишь слегка прикусывая твою нижнюю губу. Даже крови не выпускает. — Самые сладкие губы на свете, — мурлычет он. — Сладкие губы, острые когти, мягкое сердце и твердый хуй. Ты идеален. Сердце бы только подправить… Ты целуешь его сам, чтобы заткнуть, и потому, что хочешь его целовать. Ты проводишь пальцами по его заросшей щеке; его волосы даже жестче твоих. С ощущением канувшей жизни ты вспоминаешь, как поначалу пытался бриться, чтобы не отличаться от остальных мужчин, а потом бросил это занятие, как он бросил обрезать свои ногти. Это не ногти, а когти, и не волосы, а шерсть. В его улыбке сверкают клыки, глазированные слюной. Он может ими убить. Он убивал. Вы такие, какими вас задумала природа, или Бог, или космос, или эволюция, или никто не задумал. Тебе давно плевать. Это как тот парень, от которого все сходят с ума, Элвис Пресли. Он немного похож на животное, принося людям ту свободу чувственности, которую они отрицали в себе веками. Многие называют его непристойным, а он просто высвобождает то, что было всегда, показывает им их собственную животную природу, призывающую спариваться, дышать друг на друга жарко, сдвигать бедра друг к другу. Ты трогаешь его рот, он целует твои пальцы. Ты остался бы навсегда в этом мгновении, но жизнь толкает тебя дальше. — Чего ты хочешь? — спрашиваешь ты. — Одна работа, Джимми, — говорит он. — Всего одна работа. — Ты же не думал, что я скажу «да» только потому, что ты заставил меня кончить? — Я заставил тебя кончить, потому что я так хотел. А работа мне нужна. — Ну да, конечно. Трудиться в поте лица. «Се доля ваша под солнцем». [2] Замолвить за тебя словечко моему начальству? — Я лучше буду червей из трупов выковыривать и продавать рыбакам на рынке по доллару за фунт. Ты сполз по подушке вверх. — Хуже всего, что я тебе верю, — сказал ты. — Ладно, валяй. Что за работа? Рассвет пробился в окно и осветлил его взгляд (сейчас он был серо-бледным, как морская галька). Он прижался лицом к твоему животу, почти вынуждая тебя потрогать его плотные волосы на голове. Эта кошачья привычка выжимала из тебя ужасную, неодолимую нежность. Еще тебя завораживало и пугало, как он начинал мурчать, вибрируя горлом, если ты после секса гладил его виски и затылок. Заводило тебя, наверное, и то, что ты ощущал себя хозяином этого огромного сильного зверя, который так легко тебе подчинялся, хотя при желании мог бы тебя выпотрошить и поужинать твоими кишками. Он принялся говорить, трогая теплым дыханием твои паховые волоски, и ты с трудом удерживался от новой эрекции; твой вставший хуй его точно не вразумит. Пока ты слушал, собрал вишню с пола, забросил обратно в газетный кулек и принялся есть. Кислота сама по себе не была такой уж приятной, но тебе отчего-то нравилась. Ты сплевывал косточки на пол, а он говорил, что некий Ласло опять угодил в тюрьму, и некий Фрэнк намерен его оттуда вытащить. Будет целая команда, среди них даже один такой же, как вы (но не такой, как вы). И он тебе не говорил, конечно же, что это будет бойня, но ты и сам понимал, чего будет стоить организовать побег из тщательно охраняемого учреждения. И Ласло отбывает срок в своей замечательной исправительной колонии в Нью-Мексико всего лишь за ограбление, хотя и очень крупное, а не то, что он свою цыпочку порезал или над кем-нибудь надругался. Я знаю, говорил он, что тебе это важно. — Пять тысяч, Джимми, — сказал он. — Пять гребанных тысяч. Ты сможешь бросить свою гребанную автостоянку. Мы куда-нибудь уедем. — Куда? — хмыкнул ты. Он поднял голову с твоего живота, в глазах — искреннее недоумение. — Какая разница? Куда захочешь. — Я подумаю, — сказал ты, выбираясь из кровати. Наступило утро, тебе пора было вставать на работу. Заурядный Джо на нее ходит. — Не думай слишком долго, — сказал он, зарываясь под одеяло. — Через два дня мне нужно дать ответ. Тебя иссекли холодные ржавые струи под душем, потом ты пил кофе и жевал сэндвич, в который запихнул все, что нашлось в холодильнике. Когда ты уходил, он блаженно урчал под одеялом, вызывая соблазн послать все к черту, включая уведомление об увольнении, забраться с ним вместе в кровать и уснуть у него под боком. Но ты все-таки пошел на работу, и к полудню тебя отыскал Даг Мартинс, немало тебя удивив. — Привет, Логан, — он махнул тебе с другого конца автостоянки. Даг знал, что ты его услышишь сквозь гуденье клаксонов и шелест шин на асфальте. Дагу были известны твои особенности. Так вышло, что единственная война, в которой у тебя все срослось с общением, была та, на которой вы с ним сражались. В Корее. Тебе доводилось убивать многих людей, но Корея… Тут ты едва не поежился. Особый случай. Ты сказал Дагу, что у тебя нет даже пяти минут. Он кивнул и спросил, где вы можете встретиться. Ты назвал время и кафетерий на 50-й улице, где хозяин готовил потрясающие пирожки с сахарной глазурью и сливками. Ты не очень-то любил сладкое, но эти пирожки были просто объеденье. А еще Гектор (так звали хозяина) не выгонял уродов, а таких заведений в столице Американской мечты были единицы. И вот вы сидите вечером с Дагом за пирожками, ты изучил его обручальное кольцо и свежие морщинки у глаз, сделал выводы о сидячей работе в офисе, об одном пацане, который уже родился, и о другом, который у него на подходе, а он сказал тебе, что ты совершенно не изменился (за жалкие шесть лет; ты это слышал от людей, которые не видели тебя четверть века) и что с этой стрижкой ты похож на Элвиса. — Элвис с когтями, — усмехнулся он. Все очень мило и цивильно, ты надкусываешь пирожок, ощущая воздушную сладость сливок на языке, и думаешь, что тебя ждут неприятности, иначе бы Даг тут, конечно, не появился, и вы бы не изображали просто старых приятелей за чашечкой кофе. — Ну, ты как вообще? — спрашивает он. Ты поводишь головой и отвечаешь в своей обычной словоохотливой манере: — Нормально. — А как твой брат поживает? — Нормально. — Вы с ним видитесь? — Ага. — Я, признаться, думал, что он, может, снова воюет. — Ну, — ты снова неопределенно мотаешь головой, не желая затрагивать эту тему. Даг парень сообразительный, и глубже не копает. Он сидит со своим пирожком и с кольцом, и что-то тебе рассказывает, а ты думаешь об арке под мостом в деревне Ногылли, где ваша дружная компания три дня обстреливала группу беженцев, пока они все одной кучей там не легли, включая женщин с детьми. Ты никогда до этого не стрелял в гражданских, но тогда ты стрелял, и в твоей биографии это где-то должно было появиться: «Участие в расстреле мирных жителей». Они там просто сидели, а вы просто их убивали. Сначала на них скинули воздушную бомбу, а потом, когда выяснилось, что там еще остались живые, вступили вы. Эти люди не представляли ни малейшей опасности, это была группа перепуганных до черта крестьян, которые сначала терлись у ручьев, а потом попытались двинуться к ближайшему крупному городу, пересекая территорию, на которой вы засели. Кто-то из вас, может, и думал, что среди них могут оказаться северокорейские шпионы, которых следует обезвредить, но ни ты, ни Даг, ни твой брат так не думали, когда вы передергивали затворы автоматов, целясь в темное пространство тоннелей между створок моста. У вас был приказ, и сейчас ты этот приказ заедаешь вкуснейшим пирожком с сахарной глазурью и сливками. Часть тебя думает, что ты однажды сгоришь в аду. Другая часть вытирает руки салфеткой. — Кончай уже с этим дерьмом, — говоришь ты. — Почему ты здесь, Даг? И как ты меня нашел? Даг тоже вытирает руки. Вы похожи на нормальных со стороны. — Логан, — говорит он. — Корейское правительство прислало американскому уведомление. Они обвиняют нас в военных преступлениях.