Мертвая зона

Другая жизнь — другое время, Мы сиамские близнецы, сплетенные внутри, Лицом к лицу — не произнося ложь, Маски сорваны — чтобы увидеть новый маскарадный костюм, Ты никогда не сможешь выиграть — вот в таком я состоянии, Это опасность возбуждает и конфликт убивает, Говорят, слушай свое сердце — слушай лишь его, Но это трудно, когда ты расколот надвое И ты никогда не узнаешь, Никогда не узнаешь Еще один поцелуй — перед нашей смертью, Лицом к лицу — мечта о полетах, Кто ты — а кто я? Ветер в крыльях — два падающих ангела, Чтобы умереть вот так — в последнем поцелуе, Это притворное пламя — безумно жаль, Лицом к лицу — страсть дышит, Я не хочу оставаться, но и не хочу уходить

Siouxsie And The Banshees «Face To Face»

Человек в полицейской форме смердит страхом и не слушает то, что Логан ему говорит. Пистолетное дуло направлено прямо Логану в лоб, но он успевает рыком и рывком сбить прицел, и пуля взрывается болью в мясе его предплечья. Правая рука задета, и он выбрасывает вперед левую руку; когти входят в грудь человека, пока тело Логана выталкивает расплющенную пулю на рыжую землю, прорвав белый хлопок рубашки и темную шерсть пиджака. Воздух насыщается металлическим запахом крови, обрывки красного мира плывут перед глазами, а с ним рядом — промельк силы и быстроты, концентрированный раствор смертоносных движений, рык не рассуждающей ярости. — Хватит, хватит, — его собственные слова эхом разносятся у него во рту. Тяжелая жаркая тяжесть, которую он пытается удержать. Жалкие ошметки мяса хлюпают под подошвами его ботинок. Снова эхо собственных слов: — Имена. Даты. Время. Место. Он давно не слушает ответы. Ему давно не отвечают. Имена, даты, время, место… Он сжимает когтистый палец, в другой руке держит клещи. Воздух наливается мраком. — Готов? Хриплое слово скребется по стенкам глотки. — Нет, — смеются в ответ. — Передумал? — Нет. Давай, давай, сделай это… Глухой рык, когда он выдергивает коготь. Он прижимает кровоточащий палец к своим губам, высасывая теплую сладкую красноту, вылизывает, пока не остается ничего, кроме его слюны на обнаженной плоти. Он слышит тяжелое биение чужого сердца, вдыхает запах боли и возбуждения. Он на самом деле хочет смотреть, как он корчится. Второй коготь в крови. Болезненный рев, удовольствие на кончиках нервов. Его голова кружится. Хуй набухает и трется о ткань джинсов, когда он подается вперед. Они делят вкус крови… Горячий шершавый шепот: — Покажи мне, как тебе это нравится. Он расстегивает ширинку и позволяет смотреть на себя, сдавшегося, побежденного. В нем все ноет — в зубах, в сердце, в члене. Этот голод нельзя утолить, он существует в нем, в них, как отдельное существо со своим пульсом. Может быть, это отец, а может быть, это просто они. Он обхватывает свой хуй и толкает в открытый рот, обжигающе жаркий, скользит в глотку, ничего не остается, кроме красного мира и жгучей сладости на языке… В глаза падает предзакатное солнце, ослепляющее после запекшейся красноты. Зеленые влажные джунгли дышат на него духотой. Потом темное пространство, похожее на пещеру, там почти что прохладно, но он долго работал, и рубашка влипла в подмышки, соленая накипь пота капает с его верхней губы. Лезвие в его правой руке серебристое, он еще не пускал его в дело. — Я не хочу причинять тебе боль, — говорит он (лжет?). — Но иначе тебя никак не разбудишь, браток. Чье-то изможденное красивое молодое лицо с правильными чертами, густые золотистые волосы, потемневшие от пота; просто чертов греческий бог или чертов Пол Ньюман. Он хватает Пола Ньюмана за подбородок с миленькой ямочкой, что-то темное, злобное клубится у него в животе, скользкое и ядовитое, как слипнувшиеся в объятиях змеи. — Ну разве ты не милый, Сэмми? — ухмыляется Логан, начиная вырезать на красивом лице американский флаг. Кожу заливает густой алой кровью, металлический запах обжигает его раздутые в ярости ноздри, и он смеется чужим сумасшедшим смехом, режет его и смеется, как счастливый ребенок, пока красноту не сдергивает с его взгляда, не уносит в сторону, не оставляет его с чувством вины, ужаса и стыда. — «Зима пришла в город, Хрустальные снежинки Бьют по лицу и кружат на ветру. Я не питал иллюзий о том, Что когда-нибудь поймаю отблеск Летней теплоты в твоем взгляде». [1] Зеркало швыряют ему в лицо: он похож на зверя, нажравшегося человечины. Ему нужно воткнуть когти себе самому в живот, и он втыкает, боль заполняет его, но облегчения не наступает: в зеркале все еще ухмыляющийся монстр, которого нужно запереть подальше от людей. Расширенный зрачок — его собственный; он злоупотребляет барбитуратами, как ебучая Мэрилин Монро. В его крови химический привкус, в его глазах блистает лед, он одинок вместе с миром, он далек и заброшен, он больше не хочет быть один… Логан открыл глаза. В комнате мрак кишел вперемешку с электрическим светом, рассекающим уличную темноту. Сквозь оконные стекла доносились шумы: заглушенная стенами музыка и голоса, далекий шорох шин по влажному от снега асфальту. Он приподнял руки: когти не выскочили, хотя он чувствовал, что это случилось раньше, в пробелах между последним сном и предыдущим. Он обтер пот со лба о свое запястье. В постели, источавшей теплый и сладкий запах, было пусто. До него долетели брызги от включенного телевизора в комнате, где сосредоточился запах. Звуки стучали, бились мерно, как сердечные шумы, пропущенные сквозь синтезатор. Он вспомнил, что музыка стала мертвенной, одинокой, холодной и городской, вспомнил опустелость нового века. Мягкие шаги прочертили по тишине. — Выспался, детка? Он появился в дверном проеме со стаканом и сигаретой; булавочная головка огонька проткнула темноту, когда он затянулся. — Не называй меня так, — проворчал Логан, приподнимаясь на кровати. Виктор только усмехнулся в ответ. Логан глянул в окно: все еще вечер; улица облита фонарным светом. Странно, ему казалось, что он спал дольше. — Сутки, — сказал Виктор; глубокий голос тонул в дыму. — Ты проспал целый день. — Что? — Логан повернулся к нему. — Ты серьезно? — Я не стал тебя будить, хотя был соблазн, — весело сказал Виктор. — Как я мог так надолго вырубиться? — Я же пообещал вымотать тебя так, чтобы ты выспался. Логан недоверчиво потряс головой. Все последние годы он мог заснуть только благодаря горстям таблеток, смешанных с виски. Виктор бросил окурок на пол, раздавив его босой ногой, он даже не поморщился. Он отставил в сторону стакан и приблизился — огромный, бесшумный и жаркий. Сердце Логана громко стукнулось о ребра. Виктор сел на кровать и провел когтистой рукой по его обнаженной спине. — Тебе было хорошо, — сказал он. — Ты расслабился. Как это обычно бывает. — Особенно, — добавил он с ухмылкой, — когда я под тобой. Логан вспомнил его широко раздвинутые ноги, свои долгие скользящие движения, поцелуй в его открытое, добровольно подставленное горло, в распахнутый, словно бы ослабевший рот, гудящее в крови, неотвратимо нарастающее наслаждение от этого сладкого медленного секса; ему не хотелось одержимой отчаянной жестокости первого раза, когда они нанесли друг другу раны, он хотел заняться любовью без запаха крови между ними, он хотел… быть нежным. Виктор зарыл свою широкую ухмылку в волосах на виске Логана. — Заткнись, — прорычал Логан. — Ничего не сказал. — Ты такой самодовольный. — Просто польщен, — Виктор взлохматил его волосы носом и глубоко вдохнул. — Снова мне салютуешь. Стойкий солдат. С рычанием Логан повалил его на кровать, вжав его руки в матрас. Первое же прикосновение к его коже отозвалось в члене нытьем, похожим на боль. Виктор расхохотался: — Это должно доказать, что я не прав? Желание поцеловать его заняло то же место, что и импульс его нокаутировать. Логан выбрал поцелуй, столь же глубокий и медленный, как и те, которые он оставлял на его губах, когда они занимались любовью. Когти Виктора скребли по его плечам, царапины заживали мгновенно; легкая боль и тепло исцеления лишь усилили жажду. Он мог бы вонзиться в него прямо сейчас, не стряхнув сна с ресниц. Он потянулся к молнии на джинсах Виктора, сгреб его гениталии. Он еще не сосал этот тяжелый член, ему хотелось бы почувствовать эту обильную плоть, растягивающую его рот. На этот раз он возьмет его сзади, чтобы увидеть, как из него вытечет теплая жижа, которую он затолкнет обратно, чтобы Виктор был помечен им изнутри. Он не помнил, чтобы так страстно желал кого-то еще, чего-то еще… В желудке раздался рокот. Виктор рассмеялся сквозь поцелуй: — Ты проголодался. — Ага, — Логан провел своей эрекцией по его твердому бедру. — Чувствуешь? Виктор улыбнулся, расплел их конечности и легко выскользнул из-под него, словно Логан ничего не весил. — У нас есть время, — сказал он с ласковой насмешкой. Логан не ел последние два дня; на его силе это пока не сказалось, но в животе неприятно урчало. Он отправился в ванную — запущенную, как и все остальное в квартире, что он успел рассмотреть. Он смыл под душем остатки сна; отыскав два несвежих полотенца, вытерся тем, которое пахло Виктором, оделся и двинулся в сторону аппетитного аромата на кухню. Виктор стоял у газовой плиты над сковородкой, на которой жарилось мясо. Босой и полуобнаженный, огромное тело утоплено в темноту — он не зажег свет, видимо, ему было достаточно уличного освещения. Он такой же, как я, подумал Логан, разглядывая тусклый блеск цепочки на шее. Может, мы действительно созданы друг для друга. — Ты готовишь, — сказал Логан, усаживаясь на один из двух стульев за столом. Старое дерево захрустело под тяжестью его металлических костей. — Неожиданно? — Да, — усмехнулся Логан. — Делал это раньше множество раз. Хотя сам предпочитаю сырое. — Почему тогда делал? — Ты не ешь сырое. Он отвел в сторону руку, чтобы взять стакан; мускулы широкой спины шевельнулись под кожей; Логану захотелось вонзить зубы в выступ его лопатки. Он сглотнул слюну: запах жареного мяса дразнил язык, но дело было не только в этом. — Это было так серьезно? — спросил он. — Мы жили вместе? Когда мы встретились? Он не надеялся на ответы, но все же решил попробовать. — Я помню, — начал он неуверенно. — Думаю, я помню дом в горах. Домик, хижину. Мы там жили? Тяжелая полминутная пауза. — Зависит от того, какая хижина, — наконец сказал Виктор. Пламя конфорки бледными отблесками облизывало его руку; Логан увидел густые волоски, которые ему не терпелось ощутить под своими пальцами. От его запаха кружится голова, а вкус его крови… Если бы только он согласился сказать ему что-то, а не трясти еще больше содержимое его черепа. Сковородка зашипела, вся кухня зазвенела от аромата, который почти заглушил запах Виктора. Он поставил перед Логаном тарелку, которую отыскал, перебрав посуду в настенном шкафчике. На глянцевый фаянс приземлился огромный великолепный стейк, блестевший в золотом масле. Рот Логана затопило слюной. — Только мясо, — сказал Виктор. — Больше я ничего не ем. — Спасибо, — Логан поднял на него взгляд. — Дашь мне нож и вилку? — А, точно, — задумчиво протянул он. — Ты не ешь руками. Он мотнул головой, как будто это его удивило. Вдруг он с горечью хмыкнул: — Черт, я начал забывать твои привычки. Вдруг я однажды тоже посмотрю на тебя и не узнаю? Логан схватил его за запястье. — Кто ты? Он видел его глаза в темноте: серебро радужки, узкие кошачьи зрачки. — Тот, кто приготовил твое мясо, — в улыбке Виктора блеснули клыки. — Сырое делает нас дикими. Он выскользнул из хватки Логана так же легко, как до этого из-под его веса в постели, и вскоре оставил его наедине со стейком, стаканом и злостью, ничуть не убавившей похоть. Он не остался за столом таращиться на него, пока он ест. Виктор был идеален, возможно, даже слишком. Не считая его секретов и выставки оружия в гостиной. Расправившись с мясом за пару минут, он вымыл посуду, оставив тарелку, нож и вилку в кухонной раковине. Он взял свой стакан и пошел в комнату за Виктором. Тот читал, не глядя на включенный экран, на котором вертелась Мэрилин Монро в розовом платье из фильма, названия которого Логан не помнил. Она пела что-то про бриллианты, лучшие друзья девушек… Только эта Мэрилин пела не совсем про бриллианты. — «Живем в меркантильном мире, А я — меркантильная девушка. Вы же знаете, мы живем в меркантильном мире, А я меркантильная девушка». [2] И вообще это была вовсе не Мэрилин Монро, а какая-то другая певица, даже не очень на нее похожая. В голове снова путаются времена, и одни лица наслаиваются на другие… Он увидел, что Виктор за ним наблюдает. — Легко запутаться, — сказал Виктор с мягкой интонацией. — Шлюхи не выходят из моды. Он чуть склонил голову на бок в своем кошачьем жесте. В телевизионном блике замерцала его цепочка с армейским жетоном на шее. — Мы вместе служили? — спросил Логан. — Мы все делали вместе. Он закрыл книгу; Логан мельком увидел обложку: «Голый завтрак». Он это не читал. Или читал, но не помнит. Помнит Виктор, но он предлагал себя только сейчас и Логану предлагал его самого только сейчас. Что я могу ему дать? Только обломки сознания, одиночество и голодное тело. Что-то неправильное, такое неправильное в моем яростном, остром желании, от которого перехватывает дыхание, мир становится красным, когти рвутся наружу. Даже в нежности, в сладких медленных поцелуях, в тихих стонах, разделенных между нашими ртами. Что-то движется в черной мертвенной пустоте моего разума, в разоренных землях души, в половодье моих инстинктов. Но я не могу отыскать эти тайные, скрытые воды, и, возможно, они утопят меня… Логан поставил стакан на низкий журнальный столик, захламленный старыми газетами. — Мне пора. Виктор удивленно расширил глаза, узкий кошачий зрачок разросся. — Почему? — Похоже, мы с тобой не дружили… Логан запнулся об его ухмылку. — Определенно, — насмешливо произнес Виктор. — Как догадался? Логан нетерпеливо повел рукой. — Я ничего не знаю. Ты мог быть моим врагом. Ты можешь сейчас надо мной издеваться. — Издеваться, — протянул Виктор. Он поднялся, одна когтистая рука на бедре. — Ты выспался, ты сыт, мы трахались… Он покачал головой; насмешка ярче сверкнула в его потемневших глазах. — Да, ты прав. Я злодей в этой истории. Звони в полицию. Первая вспышка гнева опалила нервы Логана. — Возможно, стоит, — сказал он. — Я видел боеприпасы в той комнате. Он кивнул головой на темноту дверного проема. Виктор изобразил пародийное изумление. — Охота на лосей незаконна? — Прекрати. — Пальцы Логана сами собой сжимались. — Ты наемный убийца. Взгляд Виктора окрасился толикой презрения. — А я и не скрывал. Я хотел, чтобы ты все это увидел. — Я увидел, — Логан выдохнул, пытаясь успокоиться. — Баллистический нож, запрещенный в стране. Виктор вдруг шагнул на него — с такой скоростью, что Логан оторопел и едва не отшатнулся. Угроза навалилась на него, такая же очевидная, как сжатый кулак. — И откуда ты это знаешь? — промурлыкал он почти ласково. — Откуда ты знаешь, как выглядит баллистический нож? Откуда ты знаешь, что в Америке он запрещен? Логан тяжело сглотнул. Он был таким же, как Виктор. Наверное, они познакомились на «мокрой» работе. Вместе они мочили людей за деньги. А потом трахались, пока где-то остывали оставленные ими трупы. Он отступил к двери. — Я пойду. Губы Виктора изогнулись презрительной горькой линией. — Давай, беги, — его голос заклокотал рыком. — Твой любимый способ решения наших проблем! Логан обернулся (его спину покалывало от напряженного взгляда прищуренных глаз). — Нас не существует, — он сдавил кулаки, металл в его костях отозвался гулом. — Если мы существовали, ты не рассказываешь. Чего ты боишься? Что я могу узнать? Виктор зарычал, взбудоражив стылый воздух; Логан увидел, как удлиняются его когти, желтые, острые и уродливые. — Зачем? — почти крикнул он. — Вдруг тебе не понравится то, что ты узнаешь? Логан качнул головой. — Все равно. Ты не понимаешь, что это такое. Меня как будто нет! Он изрек это так, что сам себя ошарашил. Как будто впервые по-настоящему осознал свое отсутствие, прочерк, которым он стал. Он понадеялся, что не пожалеет о своей убежденности. Виктор потянулся к нему (глаза горькие), но этот жест замер. — Хорошо, — он сказал. — Хорошо. Сядь. Логан вернулся в глубину комнаты, сел на диван, свернув на груди руки. Виктор стукнул по кнопке внизу телеэкрана, на котором плясали две безголовые куриные тушки (этот новый мир пиздец, какой странный, окончательно решил Логан), налил себе еще стакан. Его серый взгляд поблуждал по пространству, скользнул по краю комнатной темноты и рассеялся за окном. — Хорошо, — повторил Виктор, — я расскажу тебе историю. И после ты решишь, хочешь ли ты знать другие. Представь себе очень жаркую страну. Представь город. Ну, например, Могадишо. Раскаленное солнце, песок и все такое. К тому моменту тебя уже тошнило от пустыни. На самом деле к тому времени тебя тошнило от всего. Больше всего тебе хочется забраться в какую-нибудь дыру на севере, и чтобы все оставили тебя в покое. Работать лесорубом, разводить телят на ферме, вышивать крестиком, трахать какую-нибудь мягкую удобную сучку. А вместе этого, — знакомая ухмылка обозначила паузу. — Вместо этого ты в пустыне со мной, не очень мягким и не очень удобным. Он отпил, когти звякнули о стекло; Логан услышал, как глоток проскользнул в его горле. Мысль о том, чтобы трахнуть его горло, на мгновение вымела из головы все остальные. Он был почти готов поверить в суккуба, соткавшегося из ночной темноты, чтобы распалять его кровь. Демон-совратитель из сладострастных снов, созданный, чтобы лежать под ним. Ну и хрень лезет в голову, когда она настолько пуста… — Мы с тобой работаем в паре, — продолжал Виктор. — Наше обычное шоу: хороший полицейский, плохой полицейский. Угадай, кто из нас кто? Вижу, что угадал. Виктор уронил фразу, не посмотрев на него, словно знал. — Зачем нужны двое? Ну это учебник. Плохой делает жестокие вещи, хороший внушает доверие, уговаривая во всем сознаться. Еще хороший коп присматривает за плохим, чтобы тот не увлекался, иначе вместо ответов мы получим труп. А трупы не разговаривают, то есть нам совершенно бесполезны. К тому же, что лишние трупы вызывают недовольство начальства. — И все идет, как обычно, — Виктор запил слова. — Парень уже почти все рассказал. Как вдруг у тебя что-то щелкает в голове. И ты превращаешься в плохого полицейского. Очень плохого, Джимми. Хуже меня, а это о чем-то да говорит. Серый взгляд наконец уперся Логану в лицо. — Ты начал выдергивать ему ногти, один за другим. Ты начал ломать ему кости, одну за другой. И повторял одно и то же на сомалийском, как испорченная пластинка. Magacyada. Taariikhaha. Waqtiga. Meel. Имена. Даты. Время. Место. Мурашки поползли у Логана по спине и бокам. Виктор кивнул. — Вижу, вспомнил. Я напомню другие подробности. Это был террорист, плохой парень, а с плохими у тебя проблем не было. Но то, что ты сделал… Там повсюду были куски мяса. Пол залит кровью. Выдранные ногти хрустят под подошвами. Даже на мой вкус это было слишком. Логан сдавил на груди руки. — Это только начало. Мурашки все ползали по телу, распространяясь по всему хаосу похолодевшей кожи. — Ты прошелся по выдранным ногтям. А потом ты меня выебал. Ты меня трахал, как будто хотел меня порвать. Ты разбил мне череп. А когда ты кончил, ты не остановился. Ты не мог остановиться. Ты сунул кулак. Не так нежно, как обычно. Я чувствовал твою руку по локоть… Виктор прикончил свой виски, налил еще. — Как долго это продолжалось, я не могу сказать. Долго. И ты говоришь: ты, ублюдок, никогда не ломаешься. С тобой все можно делать. Ты всегда хотел пожестче. Наслаждайся. Чувства Логана начали притупляться, сознание задрейфовало прочь. Виктор разговаривал с ним издалека. Голос из темной пещеры. — В какой-то момент, — говорили ему из пещеры, — я понимаю, что сейчас ты выпустишь свои когти. Члена и кулака тебе недостаточно, тебе нужно превратить это в пытку. Может, мне не стоило жечь твою книжку французских стихов. И вторую книжку французских стихов. Может, не стоило устраивать так, чтобы мы оказались во вьетнамской тюрьме. Или трахать всех этих парней, которые так тебя раздражали. Называть тебя бесхребетным слабаком, у которого никогда не встает. И ухмылка Виктора проступает издалека, наплывая на него из темной пещеры. — Я запаниковал, потому что когти в кишечнике — это не так здорово, как можно подумать. Хотя мы чего только друг с другом ни делали… Виски снова покрыл его губы блеском; стакан опустел. — Но тут ты остановился. Логан оцепенело слушал; краем глаза он заметил, что Виктор на него смотрит. — Ты почти дошел до предела, но остановился. Я тогда понял, что за предел тебя не толкнуть, что бы я ни делал. Хотя это не значило, что я бросил пытаться. Ты остановился. Ты из меня вытащил руку. Ты огляделся, у тебя были одни белки вместо глаз. Ты увидел на полу мясо. Ты увидел меня. Без штанов, в крови, хуй торчит. Хуй торчал, могу тебя уверить, потому что мне все это очень нравилось. Понимаешь, детка, я люблю, когда ты превращаешься в дикую тварь. Потому что я верю, что дикая тварь — это и есть ты. У Логана зашумело в ушах. — И опять, — рассмеялся Виктор. — Щелчок в твоей голове. Думаю, после шрапнели в твоем мозгу что-то сдвинулось. Я рассказывал о капусте? Ты с капустой разговаривал, когда напивался. Капуста была твоим другом. В отличие от меня. Кем бы я ни был для тебя, но мы действительно не были друзьями. А в то время, я боюсь, ты в основном меня ненавидел. Логан попытался расслабить горло, сглотнуть. Воздух застрял в его глотке. — Ты пришел в ярость. И ты стал на меня орать. Он снова рассмеялся. Может быть, это действительно весело? Логан больше не понимал. — Ты орал, что мне никогда не будет достаточно крови. Что я ебаный психопат и садистский кусок дерьма. Я никогда не остановлюсь, а со временем превращусь в безмозглое животное без капли сознания. Я изо всех сил приближаю это время. Все, что я хочу, — чтобы мы дрались, ебались и сожрали друг друга. Воздух свистнул — в Логана полетел стакан. Он рефлекторно поймал его на лету. Виктор заставил его на себя посмотреть. — После чего ты выбежал из камеры, громко хлопнув Большой Железной Дверью. Никогда не думал, что ты можешь быть таким драматичным. Совсем не похоже на тебя. Он приблизился к Логану, сдвинув теплый и сладкий запах с места в ноздри Логана, но Логан услышал металлический звон крови в его сладости и теплоте. — Ты забыл, — сказал он. — Ты решил, что все сделал я. Ногти и прочее. Он опустился перед Логаном на колени, его большие жаркие руки нажали на его бедра, когти пропороли ткань джинсов и укололи кожу. Логан почти ничего не почувствовал. Он видел лицо из фрагментов, на котором шевелились губы из темноты. Губы надвинулись. — Ты не хотел помнить, что ты — это я. Свод пещеры обрушился, камни свалились на голову. Виктор отстранился, поднялся. — Так скажи мне, Логан… В очерченной паузе пришла усталость. — Ты по-прежнему хочешь знать все подробности своего прошлого? Логан наконец выдохнул, медленно встал. Он разгреб камнепад в голове и выдернул себя обратно, очутившись среди дрожащих стен сегодняшнего дня. — Все в порядке, — Виктор протянул к нему руку. — Со мной действительно можно делать, что хочешь. Ты можешь сделать это снова, я позволю тебе. Я позволю тебе все. Логану показалось, что он не видит когтей: кончики пальцев покрыты коркой из крови. Он вскинул на Виктора глаза. Тот смотрел на него с болезненной, неутолимой жаждой. Они могут трахнуться еще тысячу раз, она не исчезнет… — Джимми, я так по тебе скучаю, — его голос прозвучал уязвимо. — Я скучаю по тебе сейчас, когда я тебя вижу. Потому что ты меня не узнаешь. Но, может, это к лучшему. Мы могли бы… Логан нашел в его лице мольбу. Его сердце зависло на полпути, но Логан толкнул его вперед, к хриплым словам. — Если я увижу тебя снова, я убью тебя. Он шагал быстро, почти бежал. Витки лестниц, облупившиеся стены, клацанье дверных челюстей промелькнули, как обрывки старой пленки, зажеванной проектором. Снег валил с низкого брюхатого неба, размывая мокрой, липнущей к глазам белизной покосившееся пространство реальности. Он шел и думал: если это правда, было ли что-нибудь еще в его жизни, кроме игр двух чудовищ? Наверное, ему лучше не знать ответа. Лучше остаться в омертвелой черноте без проблесков памяти. Лучше не верить ничему, чем верить всему. На другом конце пути мир лишился запаха и стал, как мертвая, высушенная временем кость. Через полчаса он завел машину и уехал в другой город.