Цепи

Вортигерну было искренне интересно, как Артур объяснит придворным и народу, что не только не убил прежнего короля, но даже не запихнул в цепях куда-нибудь в подвал. Но Артур был человек до отвращения простой. Он всего лишь притащил Вортигерна на первый совет рыцарей свежедостроенного Круглого стола, посадил по левую руку от себя и под недоумевающими взглядами рыцарей объявил: — Билл, ты спрашивал, куда делся прежний король. Вот он. Под прицелом поднятых бровей новоиспеченных "рыцарей" Вортигерн ощущал себя слегка неуютно, поэтому он сделал умеренно высокомерное лицо, скользнул надменным взглядом по сброду Артура и скучающе уставился в сторону. Артур ободряюще потрепал его по бедру — прикосновение обожгло, как глоток бренди, и Вортигерну стоило больших усилий сохранить лицо. — Кхм. А почему он до сих пор жив и даже не связан? — светски поинтересовался Уильям, ощупывая Вортигерна цепким взглядом. — Он мой истинный, — невозмутимо заявил Артур. — Так что избавляться от него я не собираюсь. Привыкайте. Повисла неловкая тишина. Бедивер сказал: "Э-э-э". Тристан сказал: "М-да". Уильям сделал Очень Сложное Лицо. Каким-то образом затесавшийся на рыцарский совет мальчишка (кажется, его звали Блу), отца которого Вортигерн прирезал, похоже, ничего не понял и только вертел головой, переводя взгляд с Артура на Вортигерна на Уильяма. — Но ведь… вы же оба мужчины, — жалобно сказал он наконец. — И кровные родственники. Ты сын его брата. Это же так не работает. — В нашем случае сработало, — пожал плечами Артур. — Он моего папу убил! — выкрикнул Блу. — Я думал, ты за него отомстишь! Вы же были друзья! Вортигерн вспомнил десяток стражников, приставленных за ним следить. Вспомнил саднящее унижение, отравлявшее каждый его миг: быть почти постоянно запертым в комнате, куда допускался один лишь Артур, вечно ждать его прихода с клокочущим варевом из ненависти и предвкушения в душе, покорно раскидывать перед ним ноги — не потому, что Артур его принуждал, а потому что сам Вортигерн больше не был хозяином собственному телу, оно нашло себе нового хозяина и готово было стелиться перед ним, ползать на коленях, обнимать и принимать в себя по первому зову. И когда Артур входил в узкие двери комнаты Вортигерна, огромный, пахнущий потом, лошадьми и морской солью, и клыкастая корона поблескивала на пшеничных волосах, Вортигерн всякий раз говорил себе, что в этот раз не покорится, не поддастся отраве, растекающейся в крови от одного присутствия Артура, не станет отзываться на его прикосновения, раскрывать губы навстречу его поцелуям, не станет отвечать на его ласки и подаваться ему навстречу, как похотливая кошка. И всякий раз проигрывал этот поединок. Артур всегда, всегда его побеждал, и было это бесконечно горько. Даже сейчас, ощущая на бедре широкую тяжелую ладонь, Вортигерн пытался затушить тлеющую в низу живота искру желания — и не мог. Артур лишил его всякой власти — над королевством, над магией, даже над собственным телом. О, мальчик, поверь: ты отомщен достаточно, с горечью подумал Вортигерн. Артур смотрел на мальчика спокойно, с сочувствием, но без стыда. — Теперь он никому не причинит вреда, — ответил он. — Большего я тебе дать не могу. — Он и тебя убьет! — крикнул мальчик. — Предаст и убьет! О, если бы это было так просто. Много раз, глядя на Артура, спящего рядом — без оружия, без лат, без одежды, — Вортигерн думал, как легко было бы сейчас отнять у него жизнь. Ни меча, ни кинжала у него не было, но для спящего сгодилась бы и простая подушка. А она была тут, под рукой. Но нет — легче было бы самому отсечь себе руку. Артур долго смотрел на мальчика и молчал. — Мне все равно, — сказал он наконец. — Без него мне все равно не жить. Дай Бог тебе когда-нибудь понять, каково это, Блу. После этих слов никто больше не захотел усомниться в его решении. Разговор свернул на другие темы, но беседа шла скомканно, и Вортигерн, сняв с бедра ладонь Артура, вышел из зала. Под дверью его дожидалась охрана, которая, судя по взглядам, только и искала случая вздеть его на пики. Но Вортигерн даже не разозлился — слишком большая в душе царила сумятица. Так просто. Артуру так просто было это сказать. Вортигерн скорее вырвал бы себе язык, чем признался, что та же мысль терзала его, подобная приговору. Артур был громкий — во всем. Едва войдя в комнату Вортигерна, он тут же заполнял ее звуками своего голоса, своими рассказами и дурацкими шуточками. На советах его слова легко перекрывали чужую речь, даже когда он говорил нарочито спокойно. Его всегда было слышно, и к нему всегда прислушивались. На ложе он тоже был громким. Обычно он говорил мягким, вкрадчивым голосом — почти мурлыкая. Но между ног Вортигерна он будто срывался с цепи. Даже дышал он оглушительно, бросая Вортигерна в дрожь, — и низко стонал, и рычал, как медведь, и в конце на весь мир выкрикивал имя Вортигерна, увлекая того за собой в огненную пропасть. Сам Вортигерн поначалу пытался сдерживаться, ибо находил ниже своего достоинства визжать при совокуплении, как свинья. Но в конце концов нехотя признал: бесполезно, — и перестал глотать крики, кусая губы до крови. Одна беда: чем громче и самозабвеннее он стонал, тем больше хромал на следующий день. Артур был молод, здоров и по уши влюблен, а у Вортигерна уже было не то здоровье, чтобы выдерживать его страсть без последствий. Слегка охрипший, он отлеживался после второго раза, дожидаясь, пока хватит сил отодвинуться с мокрого участка простыни, и позволяя Артуру исследовать свое тело кончиками пальцев. Живот мелко дрогнул от щекотных прикосновений, и Вортигерн едва не прослушал слова Артура: — Зря ты рано ушел — такую комедию пропустил. Представляешь, они принялись вместе придумывать, как объяснить народу, почему я тебя помиловал. Членораздельная речь к Вортигерну пока не вернулась, так что он лишь вопросительно поднял бровь: мол, продолжай. — Блу все допытывался, собираюсь ли я на тебе жениться, — хохотнул Артур. Его пальцы поползли пониже, но Вортигерн их кое-как стряхнул: он все-таки был уже не двадцатилетним юнцом, и поспешные прикосновения сразу после разрядки могли бы доставить ему только неудовольствие. — И что ты ему ответил? — сказал он и сам не узнал собственного голоса: тягучего, ленивого, довольного. — Да как я на тебе женюсь — ты же не жена, а муж. — В доказательство Артур добрался-таки пальцами до свидетельства мужественности Вортигерна. — Разве что замуж выйти могу. Но совету эта идея почему-то не понравилась. — И что вы решили? — оборвал его Вортигерн, нетерпеливо покривив губы. Ему уже не хотелось разговаривать — ему хотелось Артура. Настырный мальчишка добился-таки своего — и, несносный, как ни в чем ни бывало лежал и продолжал болтать. — Да ничего особенного — там и обсуждать-то было нечего. Объявлю тебе королевское помилование, как ближайшей родне, только и всего. Они там все, кажется, боялись, что я примусь на каждом углу заявлять о том, что мы истинные. Я что, на дурака похож? Вортигерн посмотрел на него, прищурив глаза, оттолкнул и сел на кровати, потянувшись за сорочкой. Он сам не сказал бы, отчего его так покоробил тон Артура, отчего от его слов будто окатило холодной водой. Одно он знал точно: он не хотел сейчас видеть Артура и не хотел его присутствия. — Я тебя обидел? — спокойный тон Артура только больше подогрел закипающую внутри злость. Вортигерн дернулся, пытаясь высвободиться из сильных горячих рук — как всегда, безуспешно. — Знаешь, я долго думал, за какие грехи Господь послал мне тебя. Может быть, хотел испытать, проверить, устою ли перед искушением? — он поцеловал Вортигерна в шею, горячо и влажно. — Что ж, я не прошел испытание. Да и как перед тобой устоять, мое преступное искушение, — он хрипло засмеялся. — Я никогда от тебя не откажусь и буду за это гореть в аду. Я не жалею об этом и не стыжусь тебя, мой прекрасный. Но людям об этом лучше все-таки не говорить. Он мог бы и не распинаться: Вортигерн был не глупее его и отлично все это понимал, — но обида не спрашивала разума. Слова Артура утишили ее, и Вортигерн позволил рукам Артура снова совлечь с него сорочку, и вскоре комната вновь наполнилась вздохами, стонами и рычанием. Один Бог ведает, что обо всем этом думали стражники по ту сторону двери. Вортигерн по обыкновению стоял у стены, сложив руки на груди, и дулся. Артур, впрочем, не огорчался: у Вортигерна даже дуться получалось красиво. Он был красив во всем: в ласке и жестокости, в печали и капризах. Дай Артуру волю, он век глаз не сводил бы со своего прекрасного. На Вортигерна, как на огонь и воду, можно было смотреть вечно. На твердый изгиб губ, чеканное лицо, в глаза под длинными темными ресницами — прозрачные, голубоватые в сумерках, будто самоцветы. Кажется, Артура кто-то о чем-то спрашивал. — А? — И, кажется, Артур опять прослушал. Уже полгода он не отрываясь глядел на Вортигерна и все никак не мог наглядеться. Сможет ли когда-нибудь? Вокруг кто-то вздохнул, кто-то закатил глаза, а Бедивер, раздувая ноздри, вновь принялся вещать уже на повышенных тонах. Но Артур опять ничего не слышал: Вортигерн отвернулся, открывая взгляду свой профиль. По мнению Артура, этот профиль был достоин отдельной поэмы. — Артур? Артур?! Ты меня вообще слушать собираешься?! — Нет, — пожал плечами Артур. — Я и без того знаю, что ты скажешь. И он знал. Бедивер был отличный парень, но чертовски предсказуемый. А скучающий Вортигерн, дернув плечом, отступил к двери и растворился в зимних сумерках. Артур едва не пошел вслед за ним, как привязанный, но вовремя одумался. Тем более что за дверью, как всегда, ждал десяток охранников. Среди них трое были с чародейским даром и мало-мальскими познаниями, наскоро вбитыми в голову ведьмой — она сама нашла этих ребят, обучила и отправила ко двору, не удосужившись даже заглянуть на огонек. Далеко Вортигерн не уйдет. Вздохнув, Артур смирился, что совет придется вытерпеть до конца, и принялся пересказывать Бедиверу его пламенную речь. Он, конечно, не слышал ни единого слова, но Бедивер и правда был ну очень предсказуемым парнем. Едва дождавшись, пока ребята обсосут все вопросы, он быстро свернул совещание, всех разогнал и нетерпеливо направился в свои покои, не обращая внимания на смешки Уэтстика. То есть покои были Вортигерна, но Артур там, можно сказать, поселился и в собственной спальне появлялся раз-два в месяц — когда на Вортигерна нападало дурное настроение. Как бы ему не пришлось сегодня вновь ночевать на просторной неуютной постели. С утра Вортигерн почему-то бесился. Артур искренне недоумевал: да что такого случилось-то? Ну подумаешь, ведьма заявилась в их покои… — Почему эта ведьма заявилась в наши покои?! — совершенно голый, растрепанный спросонья Вортигерн обвиняюще тыкал пальцем в ведьму, которая сидела в кресле и задумчиво попивала эль из кубка Артура. Второй рукой он придерживал сползающее одеяло. — Откуда она вообще здесь взялась? Кто ее пропустил? Артур успокаивающе погладил его по заду. — Я сама прихожу, куда хочу, — равнодушно ответила ведьма, по обыкновению глядя сквозь собеседника. Черт, Артур по ней соскучился. — Долго же тебя не было, — он поднялся, наскоро натянул штаны и подошел к ведьме. Та уже допила эль и поднялась. Артур обнял ее, и она, усмехнувшись, обняла его в ответ. Со стороны кровати донесся сдавленный хрип. — Я ненадолго, — сказала она, изучая его своим цепким взглядом. — Ты изменился. — В лучшую сторону или в худшую? — Артур бродил по комнате в поисках сорочки и наконец нашел ее на люстре — хоть убей, не помнил, как она там оказалась. — Пока не знаю. Но эль теперь у тебя определенно получше прежнего пойла. Она уже стояла у двери, дожидаясь. Наконец полностью одетый, хоть и слегка помятый Артур подошел к ней. — Идем, — сказала она. Все то же усталое лицо, не красивое и не уродливое — в чем-то почти детское. Все те же древние глаза. — У нас много дел. Артур пропустил ее вперед и вспомнил о Вортигерне. Тот стоял у кровати, тоже успевший одеться в штаны и сорочку, и смотрел на него странным, непроницаемым взглядом. Артур подошел к нему и обнял, поцеловав долгим жадным поцелуем. Но Вортигерн был безучастен, будто не он сегодня ночью выжал из Артура все соки. Уж не ревновал ли его ненаглядный? Но Артур тут же, фыркнув себе под нос, отмахнулся от этой мысли. Кому придет в голову ревновать его к ведьме? Это же… ведьма. — …Ведьма в королевских покоях! Да что ты позволяешь своим слугам! Вваливаются куда хотят! Не король, а посмешище! Артур почесал голову. Вортигерн бушевал уже полчаса. Кажется, утром Артур немного просчитался. — Ну, никто другой к нам и не заявлялся, — предпринял он попытку урезонить возлюбленного. — Это же ведьма, а не какой-то слуга. Она ходит куда хочет — как ты ее остановишь? — Ходит куда хочет, значит? — прошипел Вортигерн. — А меня держишь у ноги, на привязи, как пса? Не подходи ко мне! Артур, подбиравшийся к нему с примирительными объятиями, осторожно попятился, подняв руки. — Я помню эту девчонку, — почти спокойно сказал Вортигерн. — Это ее ты выменял на меч. Я сразу понял, что она тебе важна, но думал, что ты с ней просто спишь, иначе не отдал бы ее тебе так легко. Он закружил вокруг Артура, будто хищный зверь. — Я с ней не спал, — сказал Артур. — Она мой друг, и она меня посадила на трон. Я попрошу ее больше тебя не тревожить, но приказывать ей не стану — все равно она не из тех, кто слушается приказов. Вортигерн вздернул верхнюю губу в презрительном оскале. — Значит, она тебе важнее меня, — проговорил он. — Немногого же стоили все твои клятвы. Артур даже растерялся от такой логики. Подумав, он присел на кровать и потянулся за кубком — насухую вести этот разговор было невозможно. — Да при чем тут это? — заговорил он, смазав горло. — Ты что, ревнуешь, что ли? — К этой замарашке? — выплюнул Вортигерн с таким презрением, что у Артура вновь стало сухо во рту. А он и забыл, насколько надменной, сволочной тварью была его любовь. Вортигерн на всех смотрел в лучшем случае как на пустое место, в худшем — как на кучу дерьма. И на слуг, которые для него были чем-то вроде недолюдей; и на придворных Артура, которых Вортигерн считал немытым сбродом и не упускал случая об этом напомнить; порой — и на самого Артура, когда тот вел себя слишком "развязно" и "по-плебейски". Вортигерн презирал всех, кого Артур любил, и самого Артура тоже. Связь заставляла его желать Артура, но не мешала считать своего истинного и его друзей сворой оборванцев, по какому-то досадному недоразумению вылезших из своей навозной кучи и заполонивших дворец Вортигерна крысиной стаей. Услышав подобные оскорбления от кого-то другого, Артур бы только посмеялся. Но презрение в голосе возлюбленного ранило, как ядовитый кинжал. — Мне никто не нужен, кроме тебя, будь ты проклят, — устало сказал он, глядя в стену льда в серых глазах. Вортигерн кричал — почти визжал, брызгая слюной, — и сам отстраненно понимал, что потом будет презирать себя за постыдное, бабское поведение, но остановиться не мог. Артур сидел перед ним на кровати, с этими его бесстыжими глазами и самодовольной мордой, и каяться ничуть не собирался. Вортигерн готов был выцарапать эти проклятые глаза. Руки чесались отхлестать негодяя по щекам, и Вортигерн уже занес было ладонь, но ее мягко перехватили. Вортигерн осекся. Артур легко удерживал его руку и ухмылялся, как показалось Вортигерну — с насмешкой. — Ты-ы… — задохнулся Вортигерн и бросился на него, целясь левой рукой в живот. Никогда прежде он не опускался до плебейской кулачной потасовки, но Артур, похоже, будил в нем самые низкие порывы. Вторую руку перехватили с той же легкостью, развернули его так, что теперь он, а не Артур, находился ближе к кровати, а быстрая подсечка заставила рухнуть на смятую перину. Вортигерн и опомниться не успел — будто вихрь налетел, подхватил и закружил. Он пришел в себя уже среди простыней, пахнувших Артуром. Попытался вырваться, но Артур держал крепко. Когда-то Вортигерн был не последним воином при дворе Камелота, но в последние годы он почти не брал оружие в руки, а Артур был моложе, сильнее и ловчее. Подобного унижения, подобной беспомощности Вортигерн еще не испытывал. Он дернулся раз, другой, глядя на Артура ненавидящими глазами, а затем проклятый племянничек просто склонился к нему и накрыл его губы своими. Казалось бы, Вортигерн уже должен был привыкнуть к тому сладостному, жаркому оцепенению, что, сродни отраве, растекалось в крови от прикосновения Артура. Тот брал его на ложе почти каждую ночь, и не по разу. Но каждый раз это чувство было внове — как удар молнии, пронизывавший все его существо. Одно касание пальцев — и Вортигерн уже тянулся навстречу, как заколдованный. Один поцелуй — и все мысли вылетали из головы, оставалась лишь слепая покорность и желание следовать за Артуром хоть в постель, хоть на край света. Когда же их тела соединялись… Вортигерн презирал себя и ненавидел эту проклятую связь за то, в какого послушного раба превращался в постели. Артур мог бы сделать с ним все что угодно, и Вортигерн бы ему позволил. Но Артур не делал — наоборот, носился с ним как с хрустальным кубком. Артур, черт бы его побрал, был идеален — даже в самый первый раз, когда еще не представлял, как подступиться к мужчине. Неумелый, бережный, вздрагивающий не то от страха, не то от страсти — в ту ночь Вортигерн, павший и побежденный, почувствовал себя его хозяином, полным и безраздельным владыкой… Но с тех пор Артур осмелел и многому научился. Выполнял каждую прихоть, предугадывал каждое желание. Играл на теле Вортигерна, как на арфе, извлекая из него постыдные крики и непристойные стоны. Проклятый Артур чувствовал Вортигерна едва ли не лучше, чем он сам, и всегда отступал, если тому что-то не нравилось. Это пугало и бесило — то, что Артур имел над ним столь полную власть… и не спешил ею пользоваться. Вортигерн ощущал себя загнанным оленем, которого не спешит пристрелить ухмыляющийся охотник. И бежал от объятий Артура, уклоняясь и выпуская шипы, — но Артур всегда его находил. Просто приходил и брал, не обращая внимания на насмешки и оскорбления. И Вортигерн, черт возьми, сдавался каждый раз. Когда-нибудь он научится противостоять этой странной, неведомой магии поцелуев Артура, пообещал себе Вортигерн, выгибаясь и выстанывая под его умелыми руками. Но не сегодня… не сегодня. Чем больше Вортигерн узнавал Артура, тем больше дивился, как у сдержанного Утера и благородной Игрейны уродилось… это. Артур то и дело говорил и творил такое, что Вортигерну поневоле становилось неловко. Он не имел понятия о благородном обхождении, не гнушался спустить неугодного посла с лестницы, окружил себя свитой из контрабандистов и продажных девок, легко мог на суде объявить крестьянина правым, а дворянина виноватым… Пить он предпочитал не благородное вино, а кабацкий эль, заморских поваров Вортигерна разогнал и нанял каких-то селянок, варивших самую что ни на есть простецкую еду в несусветных количествах, да и одевался бы непонятно во что, если бы не вмешался Вортигерн, в конце концов попросту не выдержавший издевательства над своими глазами. В общем, позорище, а не король. И это только на людях! Наедине же Артур легко мог учудить такое, что Вортигерн только прятал лицо в ладони. Вот, например, как сейчас: — Дай-ка я тебя разую, — отвел Артур его руки, когда Вортигерн потянулся сбросить башмаки. — Решил вспомнить прошлое, служка? — насмешливо взглянул тот. Артур только усмехнулся и бережно потянул башмак. Снял его, небрежно отбросил… да так и замер, не отпуская ступню Вортигерна. Осторожно провел по ней пальцами — от косточки к пальцам, затем по чувствительному своду, так что Вортигерн едва не дернулся из-за щекотки. — Что ты делаешь? — бросил он, попытавшись вырвать ногу. Артур не дал — держал мягко, но крепко. Опять блажил. Вортигерн мысленно приготовился к худшему. — Любуюсь, — невозмутимо заявил Артур и прижался к пятке губами. Щетина уколола нежную кожу стопы — по спине прошелся рой мурашек. Вортигерна бросило в жар. — Хорош король — целует ноги подданному, — презрительно заявил он. То есть он хотел, чтобы его слова прозвучали презрительно, но голос сорвался, и вышло скорее… взволнованно. — А я неправильный король, — лукаво улыбнулся Артур и поцеловал в середину ступни, туда, где под бледной кожей проступала набухшая синяя жилка. — Сам же говорил, и не раз. У Вортигерна пересохло горло. Ну что за человек! Никакого с ним покою нет. А Артур тем временем забрался под штанину пальцами, поглаживая лодыжку, — действие, в общем-то, почти невинное, но по жилам из-за него будто разлилось жидкое пламя, стекаясь в пах и пульсируя горячо и больно. Прикусил большой палец ноги Вортигерна, пососал, облизывая так, будто… будто это был не палец. Медленно, сосредоточенно, почти священнодействуя. Он не оставил без внимания ни одного пальца, будто не замечая, как участилось дыхание Вортигерна, как вздрагивает тот от его прикосновений, и когда Артур потерся о стопу колючей щекой и провел языком от пятки до подушечки, слегка прикусив кожу, Вортигерн бурно излился прямо в нерасстегнутые штаны, ни разу не прикоснувшись к себе. Его так изломило и выгнуло, что потом он еще долго не мог отдышаться. Лежал на постели, широко раскрытыми глазами глядя на лоскут лунного света на потолке, и пил воздух всей грудью, ловя разбежавшиеся мысли. Артур прилег рядом, подперев голову, и второй рукой медленно перебирал его волосы. Лицо его было спокойно, а глаза смеялись. — Что это было? — хрипло спросил Вортигерн в конце концов, кашлянув. Говорить было сложно: тело еще гудело в блаженном параличе, а по нервам до сих пор пробегали искорки отзвучавшего наслаждения. — Теперь сможешь говорить, что сам король Англии тебе ноги лизал, — улыбнулся Артур. — Только не при послах, пожалуйста. У меня все же должен быть какой-никакой авторитет. — Не ноги. Одну ногу, — не думая, поправил Вортигерн. — Ну, это легко исправить, — хищно улыбнулся Артур, передвигаясь поближе к его ногам. Вортигерн вскинул к лицу кулак и застонал.