Цепи

Семеро стражников без магии отпадали сразу. Телесно они были сильны — даже двое справились бы с Вортигерном без труда, — но по сравнению с ратью Камелота это была сущая мелочь. Да что там рать — всю семерку легко положил бы один Артур с его мечом. А может, и без меча. Вортигерн видел Артура в потешных поединках с Уильямом, Бедивером и Тристаном — троими сразу; видел и в схватках с десятком ратников. Артур был силен, очень силен, и среди воинства Камелота ему не было равных. Даже без меча. Поэтому нужна была магия. Ею, кроме Вортигерна (который вновь вернулся к бесплодным изнуряющим попыткам зажечь свечу), при дворе обладало трое. Возможно, были и другие с зачатками магического дара, но обученных было трое, и все они попеременно дежурили под его дверью. У магов было и другое преимущество: если обычных ратников в стражу Вортигерна набирали по силе и верности, то этих — по способности к чарам. И это могло значить, что кто-то из троицы колдунов легче поддастся на посулы Вортигерна… а могло и не значить. Первый, Джейкоб, был кривой на один глаз и казался поумнее прочих. Но, вызнав о его прошлом, Вортигерн с сожалением от него отказался: Джейкоб окривел в бою с черными ратниками, защищая сына, которого пришли забирать за недоимки. Те же ратники, поглумившись над его женой, вспороли ей живот и бросили умирать рядом с мужем. Она умерла — а Джейкоб остался жить. Впрочем, не похоже было, чтобы он был особенно этому рад. Жил Джейкоб один, и второй его глаз вечно горел лютой, неугасимой ненавистью — к нему, бывшему королю. Жаль, жаль. В чарах Джейкоб смыслил самую чуть, но все же больше двоих остальных. Второй был Том-бочар. Ведьма нашла его подмастерьем в захудалой лавчонке и долго возилась с ним, пока добилась хоть немного толку. Том-бочар был очень добродушный, очень бестолковый малый с широким простецким лицом и страшной, дурной силищей; Артур однажды вызвал его побороться и сдался спустя пару минут, когда спина у него затрещала так, что даже Вортигерну с десятка шагов было слышно. Это был неплохой результат — другие не выдерживали и полминуты. Вечером Артур опрокидывал в себя эль, как в бочку, и хвалился огромными синяками на руках и боках. Том-бочар вечно все ломал — посуду, мебель, двери, оружие — и вечно посмеивался своим глуповатым, извиняющимся смешком. Свою лавчонку он спалил первым делом, когда учился зажигать свечу. Этот тоже не подходил, конечно. Третьего звали Ройс. Этот был… красив. Вортигерн никогда не относился к чужой красоте ревниво, пока однажды не взглянул в зеркало и не увидел в волосах первую проседь, а на лице — первые морщины. Утер, бывало, добродушно поддразнивал его за тщеславие и был прав — Вортигерн был тщеславен и любил свою красоту, как мечник любит свой меч. Эта красота, говаривал он порой, выиграла больше битв, чем клинок Утера. И Утер соглашался: он был не скор на расправу и редко вынимал свой меч из ножен, а переговоры с вассалами и чужеземными послами нужно было вести каждый день, и тут наступал час Вортигерна с его точеным лицом и вкрадчивым голосом. Он как никто умел обаять, заговорить, убедить даже самого упрямого собеседника. Только с Утером этот фокус не проходил никогда, потому что Утер его видел насквозь, а сам был, пожалуй, даже поупрямее Вортигерна. Не первый в бою, магии, очереди на трон, наконец, — Вортигерн привык быть первым по красоте, и слава о нем ширилась далеко за пределами королевства. Не самая почетная слава для мужа, но хоть что-то. И когда он впервые по-настоящему понял, что даже с этим придется расстаться, на миг его объял ужас. Объял — и отступил: теперь трон у него был, а вскоре должна была появиться и башня. Остальное было неважно. Сейчас же, лишенный всего и защищенный только заступничеством Артура, Вортигерн ревниво следил за каждым, кто мог у него это заступничество отнять. Расправиться с некоторыми врагами было просто: пара тихих слов, сказанных в нужное время при нужных людях, — и юная красавица, которую Артур окинул однажды одобрительным взглядом, рыдая бежит от злой придворной молвы в захолустный замок отца, а молодого свежего юношу, всеми правдами и неправдами напросившегося к Артуру в оруженосцы, отправляют на границу рубиться со скоттами. Некоторые враги были не врагами даже, а так, досадной помехой: служанки, вертевшие подолом перед Артуром, мальчишки-ратники, следившие за ним со щенячьей преданностью в глазах. Артур на них не глядел вовсе, а значит, и Вортигерну можно было не обращать на них внимания. Но как сразиться с главным врагом — своим отражением в зеркале, — когда оно-то и было некогда твоим главным оружием? Каждый день Вортигерн подолгу мучительно разглядывал себя — поредевшие волосы, потускневшую кожу, — а затем с бессильным яростным рыком отшвыривал зеркало прочь. Бывало, что и разбивал, но ему всякий раз приносили новое. И потому-то ему поначалу тяжко было глядеть на юного Ройса-рыбака с его черными гиацинтовыми кудрями, черными оленьими глазами и кожей, подобной спелому персику. На Ройса, который постоянно околачивался под дверью покоев Вортигерна. Каждый раз, когда Ройс приветствовал Артура, Вортигерну хотелось выколоть эти глаза. Но затем он успокоился и начал исподволь приглядываться к Ройсу. Изучать, оценивать. А все потому, что, когда пелена ревности понемногу перестала застить разум, — заметил: Ройс не глядел на Артура. Ройс глядел на него. Совсем еще молодой, он пока не умел скрываться, а умом, увы, и вовсе не страдал. Поэтому он то пялился на Вортигерна с неприкрытым желанием, то смущенно прятал глаза, полыхая румянцем, когда Вортигерн снисходил до того, чтобы обратиться к нему. Он был молод, совсем молод, и его тело желало любви, а разум еще не научился эти желания обуздывать. Он был робок и наивен, и оттого его юношеская страсть была заметна каждому, кто понаблюдал бы за Ройсом в разговоре с Вортигерном и дал себе труд увидеть, как юноша краснеет и запинается, не способный связать двух слов. Но приятная правда заключалась в том, что всем было плевать на Ройса, сына рыбака и кухарки, а кому не плевать — тот был слишком глуп, чтобы понаблюдать и сделать определенные выводы. Одноглазый Джейкоб, один из десятка, был достаточно умен и мог бы что-то заметить, но их с Ройсом обычно ставили в разные смены, верно сочтя, что один Джейкоб стоит остальных двоих недомагов. Разговоры же между Ройсом и Вортигерном случались так редко, что их можно было бы пересчитать на пальцах одной руки, и только два произошли в присутствии свидетеля. Свидетелем в обоих случаях был Том-бочар, поэтому можно было не опасаться, что Ройса раскроют раньше времени. Восхищение этого молодого, красивого, безмозглого юнца, возможно, льстило бы и точно раздражало бы, не будь этот юнец магом. Задатки у него были слабые, учиться он не желал, но ведьма все же сумела сделать из него что-то напоминающее чародея. И сама любезно прислала ему этот дар судьбы — пожалуй, Вортигерн был ей обязан. От него самого потребовалось до смешного мало. Тут и слов было почти не нужно: одних взглядов хватило, чтобы юнец окончательно растерял свой невеликий ум. А о том, чтобы взрастить в нем ненависть к королю, Артур позаботился сам: их с Вортигерном было слышно каждую ночь, даже за толстой дубовой дверью, а много ли надо, чтобы у вспыльчивого горячного мальчишки ум зашел за разум от ревности? Вортигерну не запрещали говорить ни с придворными, ни со стражей — те по большей части сами шарахались от него, как от прокаженного. Но когда в королевском саду, под сплетенными руками плакучих ив, Вортигерн поманил к себе мальчишку, следовавшего за ним словно тень, тот не отступил прочь. Сглотнул, вдохнул, подался навстречу, будто жаждущий к воде. Пожалуй, одного разговора хватило бы, даже если бы Вортигерн ничего ему не пообещал. А Вортигерн обещал, и щедро: славу, власть, почет, исполнение самых сокровенных желаний. Самое сокровенное желание горело в глазах мальчишки ярко, будто факел, и так просто было бы его утолить, тем самым привязав юнца к себе еще больше. Но вместо этого Вортигерн играл с ним, как кошка с мышью, кружил голову и путал мысли. Он научил юнца, как прятаться от чужих глаз и как отводить подозрения, когда их все-таки замечали. Он научил его изворачиваться и лгать не краснея, научил владеть магией, насколько Ройсу это было подвластно. Слабенькая она была и куцая, эта Ройсова магия, но в умелых руках и шпилька разит насмерть, а Ройс теперь очень хотел учиться — ради небрежной похвалы, ради одного благосклонного взгляда. Серебристая зелень ив превратилась в золото, а Вортигерн все еще не дал команды, хотя план его был давно готов, равно как и главный исполнитель. Тот возмужал и изменился настолько, что это заметил даже Том-бочар, но на Вортигерна смотрел все теми же щенячьими, просящими глазами. Безмолвно молил о едином любящем прикосновении — и, не получая его, ждал молча и покорно. А Вортигерну… смешно и страшно было оттого, какое отвращение у него вызывала сама мысль о том, чтобы прикоснуться к этому молодому, свежему, влюбленному юнцу. Справедливости ради, дело было не только в самом Ройсе, хотя его униженное поклонение вызывало лишь легкую гадливость. При дворе было много достойных рыцарей — молодых и зрелых, красивых и мужественных, смешливых и суровых, стройных и кряжистых; изобиловал двор и красавицами — что благородными дамами, что девками Артура. Были среди них такие, с кем Вортигерн прежде охотно бы позабавился. Но теперь он глядел на них, на каждого и каждую, и видел — не Артура. Проклятый Артур жил под кожей, въелся в плоть и кость, отравой тек в крови, пометил его так, что теперь Вортигерн, казалось, был навеки потерян для других. Запах Артура, даже немытого с дороги или после охоты, был слаще меда и пьянее вина — а от духов камелотских красавиц воротило с души. Каждая усмешка Артура была факелом, брошенным в костер желания Вортигерна, — а обещающие улыбки благородных дам вызывали лишь отвращение. Речи Артура, даже пошлые и некуртуазные, были Вортигерну приятнее самого изысканного разговора придворных остряков. Артур, проклятый Артур снова научил Вортигерна улыбаться, волноваться, тосковать и желать. И если бы дело было только в связи… но, к счастью ли, нет ли, Вортигерн был не один: на короля бараньими глазами смотрело едва ли не полдвора. Потому что он был лучше и достойнее прочих мужей — потому что другого такого не было на свете. Тяжко, тяжко было решиться на то, что задумал Вортигерн. Но когда приходилось решать, отказаться от Артура — или отказаться от всего, что составляло сущность Вортигерна, и позволить Артуру заменить все его желания и мечты одним лишь собой… Вортигерн всегда знал, что именно выбрал бы. Знал он и то, что однажды час выбирать настанет. И вот он настал и прошел, и листья ивы легли на берег золотым ковром, а Артур до сих пор ходил, дышал и смеялся, а давным-давно натасканный пес все ждал команды, глядя на Вортигерна преданными черными глазами. Кто знает, чем бы все это закончилось, если бы не вмешался случай. Артур притащил во дворец девчонку. На вид ей было лет десять-одиннадцать — чумазая, пахнущая помоями, она вцепилась в его ногу и пряталась за ней, сверкая на рыцарей Круглого стола желто-зелеными глазами из-под насупленных бровей. Вортигерн окинул взором те ее части, что выглядывали из-за ноги Артура, и поднял брови. — Это наша гостья, — ни капли не смущаясь, объявил Артур. — Сия благородная дама оказала нам превеликую честь, согласившись принять наше скромное гостеприимство, — и насмешливо покосился на Вортигерна, будто говоря: "Достал уже со своим политесом, вот, подавись". — Из какой канавы ты ее выудил? — спросил Вортигерн, демонстративно наморщив нос. — Эй, король. Ты что, позволяешь всякому псу так с тобой разговаривать? — впервые подала голос девчонка. Голосок оказался резким, звонким, чуть хриплым — возможно, от простуды: богатые (хоть это и сложно было заметить за грязью), явно чужестранные одежды девчонки были слишком легки для осеннего времени. Выговор у нее тоже был чужой, скоттский, едва уловимо коверкающий слова. — А наша гостья мне уже нравится, — подал голос довольный Уильям. Вортигерн окинул сначала его, затем девчонку умеренно холодным и презрительным взглядом. Уильям заткнулся, глумливо поглядывая на него, а девчонка неожиданно прямо посмотрела в ответ и скривила губы так похоже на самого Вортигерна, что тот на миг будто увидел свое отражение. — Кто бы говорил. От тебя я уже наслушался такого, что принцу Вортигерну как пешком до Гардарики, — в глазах у Артура плясали смешинки. — Учти: узнаю, что хамишь, — выпорю и не посмотрю, что ты моя гостья. Ребята, вы чего вылупились? — Как ни досадно, вынужден присоединиться к вопросу принца: что это за девчонка и в какой мусорной яме ты ее откопал? — не выдержал Тристан. — А, точно, я ж не рассказал. Значит, едем мы с Персивалем к верфям, а тут эта прямо под копыта. Я ее достал из-под коня, расспрашиваю, а она отмалчивается — только зыркает на нас и трясется. Ну, я ее подмышку и в кабак. Отпоил, накормил, она вроде ожила… и первым делом укусила меня. — Боюсь спросить куда, — хмыкнул Уильям. — Да в руку, конечно, — уж не знаю, что ты там подумал. Ее высочество не любит, когда ее трогают, даже чтобы сопли подтереть. Предпочитает ходить замарашкой, верно? — А откуда я знала, кто ты таков и зачем ко мне лезешь? — с достоинством ответила девчонка. — Сначала чуть не растоптал, потом куда-то утащил… Может, ты меня съесть собирался! Или в рабство продать! — Ну, теперь-то ты со мной спокойно разговариваешь, — пожал плечами Артур. — Потому что ты назвал себя и поклялся, что не причинишь мне вреда! Вот что стоило сразу так сделать? — Так, может, и ты себя назовешь, дева? — подал голос Бедивер. — А то ведь мы до сих пор не знаем ни твоего имени, ни роду-племени. — Сначала ты назовись, здоровяк, — отбрила девчонка. — И вы, остальные. Это и есть твои рыцари? — обернулась она к Артуру. — Ну и обормоты, один другого лучше. — Ну ты наглая, — восхищенно присвистнул Тристан. — А нарваться не боишься? — Если нарвусь, вы меня защитите ценой своих жизней. Потому что король обещал мне свою защиту и покровительство, — гордо вскинула голову девчонка. Ответом ей была звонкая тишина. Затем Бедивер кашлянул. — Это Бедивер, — обыденно пояснил Артур, которого происходившее явно забавляло. — Он очень нудный. Не попадайся ему наедине: занравоучает до смерти. Принца Вортигерна ты уже знаешь — его не обижай, а то он обидит в ответ, и ему ничего за это не будет. Это Билл — мы его зовем Скользким Биллом, потому что он, гм… скользкий. И мухлюет в кости. — Что, до сих пор не смирился, неудачник? — усмехнулся Уильям, откровенно веселясь. — Я не проиграл! Ты жульничал! — оскорбился Артур. — Даже не думай, не отвертишься. За мной опять желание, твое величество, — глумился Уильям. Артур закатил глаза, а затем пасмурно продолжил: — Это Тристан, он болван, но в целом неплохой малый… — А твоя девчонка не проста, — задумчиво сказал Вортигерн, следя за тем, как Артур глотает эль. Разгоряченный после любовных игр, весь блестящий от пота в трепещущем свете свечей, он тяжело дышал, кадык ходил ходуном, струйки эля проливались мимо рта и текли по подбородку, широкой белой груди… Член его тоже блестел от масла. Сейчас, обмякший, он спокойно свисал, но Вортигерн слишком хорошо знал, что это ненадолго. — С чего ты вдруг ее вспомнил? — поднял бровь Артур. Вортигерн и сам находил тему несвоевременной, но чертова девчонка не давала ему покоя. Она назвала лишь свое имя — возможно, выдуманное: Вив. И наотрез отказалась говорить, кто она такова и какого роду. Впрочем, по одежде и выговору было понятно, что она из скоттов или долго жила с ними, а по властной повадке — что девчонка не из простолюдинов, но на этом сведения (вернее, догадки) заканчивались. Вортигерну упорно казалось, что она опасна. Для Артура ли, для него самого либо для всего Камелота — Вортигерн не знал. Но дурные предчувствия терзали его, не давая забыть о девчонке даже сейчас. — Выпытай у нее, кто ее родичи, и верни домой, — наконец резко сказал Вортигерн. — Она тебе не зверушка — нашел и приютил. — А ты сегодня добрый, — Артур присел рядом на кровать, накрыл его руку ладонью, и Вортигерн бессознательно переплел их пальцы. Заметил, разозлился сам на себя, фыркнул: — Это не доброта, это здравый смысл. Не тащи в дом живую лисицу — вдруг она бешеная? К тому же у девчонки, скорее всего, есть родичи, и как бы они не сочли, что ты ее похитил. — Ну, эта лисичка уж точно бешеная, — засмеялся Артур. — Завтра я ее поспрашиваю, а сейчас иди сюда, — он привлек Вортигерна к себе, целуя над левой ключицей — знал, подлец, что после этого у Вортигерна собьется дыхание, и станет ему совсем не до разговоров. Вортигерн редко присоединялся к беседам рыцарей Круглого стола: речи бывшей черни вроде Тристана терзали слух своей грубостью и корявостью, а глядеть на твердолобых правдолюбов Бедивера и Уильяма, некогда не покорившихся его власти, было тошно. Уильям, правда, немного развлекал Вортигерна своими постоянными насмешками и подколками — по сравнению с остальными, упорно делавшими вид, что Вортигерна рядом нет, он был не так уж и плох, однако даже его бесплодные попытки уязвить в конце концов надоедали и становились скучны. Вортигерн приходил, когда Артур желал вести беседу со всеми приближенными сразу… или когда дело действительно стоило его интереса. Сейчас все рыцари Круглого стола сгрудились за дверью комнаты Артурового приемыша и подслушивали, будто заправские кумушки. Вортигерн и сам недоумевал, что делает здесь, с этой толпой недоумков, но отчего-то проклятая девчонка не давала покоя — хотелось знать о ее происхождении из первых уст. Нельзя пересказать, не исказив, а Вортигерн желал знать чистую правду. И сэр Уильям любезно вызвался ее раздобыть, потому что больше никому это пока не удалось: девчонка упорно молчала и только огрызалась в ответ на расспросы. — Вот увидите, я ее вмиг разговорю, — гордо заявил он. Среди раздавшихся смешков Артур хмыкнул и хлопнул Уильяма по спине. — Только на тебя и уповаем, друже. Сам Артур тоже прятался за дверью вместе со всеми и прямо сейчас жарко дышал Вортигерну в ухо. Это отвлекало, но не настолько, чтобы Вортигерн не услышал вкрадчивую речь Уильяма… а затем верещание девчонки и удивленный возглас. Уильям вылетел из покоев так стремительно, будто ему придали ускорения пинком — но ведь это было невозможно, верно? Уильям был опытный воин, а девчонка — мала и тоща. Дверь за ним сразу с грохотом захлопнулась, и Вортигерн позволил себе насладиться обескураженным выражением лица сэра Уильяма. Пожалуй, оно стоило того, чтобы немного потерпеть неприятную компанию Артуровых обормотов. — Она меня побила подушкой, — ошеломленно отчитался Уильям. — Заявила, что у меня подозрительная морда и она мне не доверяет. — Устами младенца глаголет истина, — хохотнул Артур. — Ну вот что, хватит ее дергать. Захочет — сама расскажет. — Говорю тебе: избавься от нее, — прошипел Вортигерн. Дурные предчувствия всколыхнулись в нем с новой силой. — И что ты предлагаешь? Выгнать ее на мороз, продать, прирезать? — сказал Артур вроде бы миролюбиво, но так, что понятно было — не уступит ни на шаг, хоть проси, хоть грози. — Раз уж я ее подобрал, значит, пусть живет. Вы приглядите за ней, ребята, а то ведь точно влезет в какое-нибудь дерьмо, — обратился он к своей кабацкой своре. — Бедовая она, я таких знаю. В ответ раздался нестройный хор соглашающихся голосов. Чтобы не сорваться и не вспылить прямо здесь, Вортигерн поскорее ушел в свои покои — и там чуть не устроил пожар, рассеянно махнув рукой подле канделябра и тут же отскочив от языка пламени в половину ярда высотой. От неожиданности он даже о девчонке забыл. Отдышался, кое-как успокоился и попробовал повторить, холодея от недоверчивой надежды. Весь изошел потом и наконец обессиленно повалился на кровать, сжимая трещащие виски. Потянулся к кувшину с вином, не глядя налил, глотнул — промочить пересохшее, будто забитое песком горло. Один раз — один раз он увидел в черном фитиле свечи крохотную красную искорку. Но она была, Вортигерн в этом не сомневался — не имел права сомневаться. Магия возвращалась к нему. Медленно и мучительно — но возвращалась в его жилы. А значит, когда-нибудь он сможет избавиться от Ройса… и построить-таки свою башню. Всего лишь одна искорка в углях надежды, но ее было достаточно, чтобы разжечь костер. Все свои мечты Вортигерн похоронил вместе со свободой — но теперь ему предоставился шанс вернуть утерянное. Восстановление магии было делом времени, восстановление на троне было делом Ройса. На пути стоял только Артур — беспечный доверчивый Артур, который, казалось, безоглядно ему верил и вовсе забыл его опасаться. А Вортигерну уже давно позволяли пользоваться ножами — столовыми, но и таким зарезать было можно. И подушки у них в спальне тоже не перевелись. А если так уж не хотелось марать рук, то, на худой конец, был Ройс, который с радостью избавился бы от ненавистного господина. Всего лишь переступить через один труп — раньше Вортигерн не колебался, даже если труп при жизни был очень любимым человеком. А сейчас для этого пришлось бы переступить еще и через себя — с корнем вырвать нечто огромное и могучее, проросшее в плоть и кость, оплевшее сердце и душу. Вырвать — и остаться истекать кровью, одному, свободному и изорванному в клочья. Один Господь знает, как Вортигерну удавалось не показать Артуру, какие демоны его терзают. Но он следил за каждым поцелуем, чтобы не вложить в него слишком много отчаяния, и по ночам упорно давил в себе желание прильнуть, вдавиться, вплавиться так, чтобы между ним и Артуром не осталось даже кожи. Чтобы стук сердца Артура эхом отдавался в груди Вортигерна, чтобы дыхание — из губ в губы. Смотрел на Артура, изучал, запоминал и всякий раз находил в его лице что-то новое: забавную гримасу, характерное движение бровями, то, какими прозрачными делались его глаза, когда Артур бывал задумчив. Поистине, лучше бы некоторым мечтам не сбываться. Вортигерн был отчаянно влюблен, как грезил когда-то, — и теперь самой большой его мечтой было вырезать это чувство, как опухоль, и вышвырнуть прочь, вновь оставшись пустым и свободным. Одна радость: девчонка быстро прониклась к Артуру доверием и назвала ему свой род, потребовав, впрочем, хранить узнанное в строжайшей тайне. Артур дал ей слово, которое, как последний дурак, держал, несмотря на все расспросы и недовольства Вортигерна. Но людей с вестью к родным девчонки все же отправил. Впрочем, Артуру верили все. Все любили его, как никогда не любили Вортигерна. И то сказать, он был простой и свой: отважный, когда это бывало нужно; великодушный, когда это бывало разумно; честный, насколько это приличествовало главарю уличной банды. Девчонке он добыл на воротник роскошную лису, забавно поддавался ей в потешных поединках на мече, которым та кое-как, но владела, и даже дал помахать Экскалибуром. Правда, почти сразу отобрал — мол, порежешься, — но девчонка была в таком восторге, что потом почти целый день ни на кого не огрызалась. Даже на сэра Уильяма, к которому по-прежнему относилась с великим подозрением. Глядя на то, как Артур возится с найденышем, Вортигерн думал, что из него вышел бы хороший отец. И невольно вспоминал Утера: в редкие минуты с семьей, свободные от государственных забот, тот становился таким же. Но Артур не выкраивал для близких время по минуте-другой: он умел смаковать жизнь и не приносил жертв, а большую часть королевских обязанностей умело переложил на ближайшее окружение, в том числе на самого Вортигерна. Он часами и днями возился с детьми — Вив и Блу, сыном простолюдина, которого Вортигерн убил, — и каким-то чудом успевал вдобавок разбираться со всеми государственными заботами, да еще и на охоту ездить. Когда он вернулся с охоты в очередной раз, Вортигерн вышел его встретить — странная жажда терзала его в отсутствие Артура и гнала тому навстречу, — однако, услышав издалека разговор Артура с Бедивером и Уильямом, замедлил шаги и прислушался. Те, похоже, наседали с двух сторон все с теми же опостылевшими речами. — Знаю, все молодые думают, что они вечны, — вещал Бедивер. — Но у меня для тебя плохие новости, Артур: даже ты когда-нибудь умрешь. На кого оставишь королевство? Кому передашь меч? Где твой наследник? — На кухне, — ответил Артур. — Ворует пирожные для Вив, хотя ему не велено. Согласный звук шагов вдруг стал тише — будто один продолжал идти, а двое остановились на месте. — Какие пирожные? — очень осторожно переспросил Бедивер. — Артур, ты сегодня с коня не падал? — Обижаешь, — хмыкнул Артур. — Я еще тогда, в пещере, сказал Блу, что меч — его. Уж не думаешь ли ты, что я не хозяин своему слову? А если Блу справится с мечом, то уж и королевство как-нибудь сдюжит. — Он не Пендрагон, — подал голос Уильям. — Он хороший парень, и этого достаточно. Больше мы об этом говорить не будем, — слова Артура упали, как железная решетка на воротах крепости. Повисла тишина. — Это все из-за него, верно? — Уильям не то спрашивал, не то утверждал. — Из-за твоей… одержимости этим мерзавцем. Думаешь, он бы на твоем месте не взял себе жену? Не родил детей? — Взял бы, — согласился Артур. — А меня бы оставил подстилкой. Но я не он. И я не стану брать в постель других даже ради моего королевства. — Продлить королевский род — твой священный долг, Артур! Ничуть не меньший, чем править и судить! Ты слепо держишься за эту свою прихоть… Голоса постепенно стихали вдали. Артур все-таки был прав: Бедивер был отчаянно нудный. Вортигерн почти усмехнулся. Артур вообще часто бывал прав — и насчет Вортигерна тоже. На месте Артура он действительно женился бы и наплодил побольше детей, а потом, в старости, с удовольствием наблюдал бы за их грызней и интригами. И жену выбрал бы помоложе да посмазливее, чтобы радовала взгляд и тело, чтобы грела остывающую кровь. А истинного оставил бы при себе — вернейшим слугой, любимейшим фаворитом. И одним наложником, конечно, не довольствовался бы — просто чтобы доказать себе, что у истинного над ним власти не больше, чем у любой другой постельной игрушки. Если бы Артур так с ним поступил, Вортигерн убил бы его и себя. Большего унижения представить было невозможно. Но Артур никогда бы так не сделал, и Вортигерн не знал, любить его за это или презирать. Девчонка оказалась, конечно, не из простолюдинов и даже не из знати, а всего лишь дочерью короля скоттов. Узнав об этом, Бедивер крякнул, но ничего не сказал. Уильям же откровенно развеселился: — Так вот отчего ты такая дикая и неотесанная, — подтрунивал он над девчонкой. — Скотты небось и не знают, что такое изящное обхождение. Я слышал, они живут в хлевах и умываются ослиной мочой! Вортигерн поморщился. Девчонка предсказуемо ощетинилась в ответ: — Ослиная моча — это то, что у вас тут называют элем! Ни один скотт этого пойла и в рот не возьмет! Но она говорила без злобы, тоже находя удовольствие в пикировке. В конце концов Уильям-таки с ней подружился: девчонка едва умела обращаться с оружием, но отчаянно хотела научиться, а в Камелоте (да и за его пределами) никто не стрелял из лука лучше Скользкого Уильяма. К тому же тот умел заговаривать зубы, а девчонка, пусть недоверчивая и на редкость проницательная для своего возраста, была падка на героические сказки и походные байки, порой на грани приличия. Артур, болван, тоже, бывало, присоединялся с Уильяму с девчонкой и слушал разинув рот. Вортигерну было от этого и смешно, и досадно: в чем-то огромный, бородатый, широкоплечий король оставался сущим ребенком, и в такие моменты Вортигерну невольно вспоминалась счастливая улыбка младенца, вцепившегося в его сапог. О, сколько времени было потеряно даром. Если бы только Вортигерн умел повернуть его вспять, он не стал бы отпускать Артура в ночь переворота. Он велел бы прочесать всю Англию, если понадобится, и вернул бы его себе, и вырастил своим вернейшим подданным. Тогда у него было бы все: и его трон, и его башня, и его истинный — единственный, самый нужный человек на свете. Любимый до боли в горле. Любил бы его так Вортигерн, не будь Артур Артуром? Таким вот прямым и неотесанным, спокойным и смелым, скорым на улыбку и ласку; не горделивым напоказ, но несгибаемым, как столетний дуб? То, что вырастил бы Вортигерн, было бы истинным — но не Артуром, а всего лишь его, Вортигерна, собственным отражением. Девчонка перевела на него глаза и нахмурилась, тут же устремив взгляд в сторону. Она успела в той или иной мере подружиться со всеми рыцарями, но Вортигерна она недолюбливала и, кажется, побаивалась. Что ж, это было взаимно. Дочка короля скоттов… — Они благодарны нам за спасение принцессы, — тихо говорил Бедивер, — король желает лично выразить свою признательность. Он прибудет через две луны. — Ты чего сбежала-то, мелкая? — спросил Артур. — В королевских покоях не сиделось? — Посмотрела бы я на тебя, если б это тебя везли обручать с каким-то сопляком, которого ты знать не знаешь! — обиделась девчонка. — Не хочу я замуж! А отец меня даже не спрашивал — продал, как кобылу, и все тут. — Таков долг принцессы, ваше высочество, — сказал Бедивер, глядя на нее с сочувствием. С тех пор как выяснилось, кто она такова, Бедивер обращался к ней с исключительным почтением. — Тогда я не хочу быть принцессой, — тихо, зло сказала девчонка. — Я лучше буду побираться на улицах и спать под забором. Артур потрепал ее по голове, и глаза девчонки неожиданно наполнились слезами. — Не отдавай меня им, — тоненько, как мышь, попросила она. — Они опять меня продадут. А я же не корова и не рабыня, чтобы мной торговать. Но Артур только вновь погладил ее по густым, жестким черным волосам, стянутым в неопрятную косу, и сказал: — Посмотрим, малявка. А пока хватит разводить сырость. Скоттский король оказался огромным веселым малым, любившим турниры, эль и женщин. Едва поцеловав дочку при встрече, он тут же утратил к ней всякий интерес и принялся перемигиваться с придворными дамами. С ним, однако, прибыло целое посольство — все как один со льстивыми языками и цепкими взглядами. Послы эти бродили за Артуром по пятам и, кажется, крепко вознамерились сосватать принцессу ему. — Редко кто может найти с ней общий язык, — убеждали они. — Вам же удалось настоящее чудо, ваше величество. — Я просто не вел себя с ней как говнюк, — с очень серьезным лицом ответил Артур. — Думаете, это такое уж чудо? Скоттские послы на миг стушевались, но тут же оправились от удивления и продолжили: — Несомненно, вы уже имели возможность оценить многочисленные достоинства принцессы. Она добра, благочестива и обещает вырасти редкой красавицей… — И к тому же неплохо управляется с мечом, — поддакнул Артур. — Увы нам! Неужто принцесса до сих пор не оставила этого безумного увлечения фехтованием? Какой позор! — Ну почему позор, у нее довольно хорошо получается. Правда, Бедивер? Бедивер подавал глазами некие отчаянные знаки, но Артур упорно делал вид, что ничего не замечает. — Вы говорите так, будто неподобающие занятия принцессы вас не оскорбляют, ваше величество… — Я вырос в борделе, господа. Думаете, вид пыхтящей девчонки с деревянным мечом способен меня оскорбить? — теперь Артур откровенно насмехался. Вортигерн покачал головой. — Отрадно это слышать, — тихо сказал тот из послов, который молчал более всех, именем сэр Саграмур. — Принцесса непокорна и остра на язык, — остальные послы тут же зашикали, но сэр Саграмур спокойно продолжал: — Она не отличается примерным поведением, но она славная девочка, и я вижу, вы того же мнения. Я хотел бы переговорить с вами наедине, если на то будет ваша милость, ваше величество. — Отчего бы и нет? — пожал плечами Артур. Они с Саграмуром отошли на балкон, оставив Бедивера отгонять любопытных послов. Вортигерн, незамеченный в тенях, ужом скользнул ближе, прислушался. — Признаюсь, я беспокоюсь о девочке, — говорил Саграмур. — Сладить с ней нелегко — сперва нужно заслужить ее доверие. Без радости признаюсь вам, что при дворе ее отца я единственный, кому это удалось. — Охотно верю, — усмехнулся Артур. — Вижу, у вас там принято относиться к женщинам как к скоту. — При любом дворе принято относиться к женщинам как к скоту, ваше величество, — проницательно глянул сэр Саграмур. — Или там, где вы выросли, к женщинам относились лучше? Или вы сами не продавали своих приемных матерей для развлечения наемников? Но вам за них платили деньгами, а за принцесс платят войском и землями. Велика ли разница? — У моих девочек не было выхода, — резко ответил Артур, проведя по лицу ладонью. — В самом деле? И вы никак не могли избавить их от ласк пьяного сброда? — Я их защищал!.. — Вы били морду вашим бывшим клиентам — но после того, как они с вами расплачивались. И только после того, как они уже обидели ваших подопечных. Вам ли осуждать отношение короля к его дочери? Артур молчал. — Послушайте, — мягче заговорил сэр Саграмур. — Девочка мне не безразлична, ведь своих детей у меня нет. Я буду спокоен, зная, что она отдана человеку, способному уважать ее желания. Мало кто позволит ей заниматься фехтованием вместо вышивки, мало кто будет терпеть ее острый язык, мало кто сумеет расположить ее к себе настолько, чтобы она по своей воле приняла его как мужа. Если же король выдаст ее за человека равнодушного… или даже жестокого… она не такая, как другие девы, ваше величество. Она будет несчастна. Она не покорится до самого конца — и я боюсь, что конец этот будет скорым. Глядя на напряженный силуэт Артура, Вортигерн поймал себя на том, что сжимает кулаки. — Я же вижу, что принцесса Гвенхвивар вам не противна, ваше величество. Более того — я вижу, что вы искренне к ней привязались. Все равно вам однажды придется взять жену — так почему не выбрать ту, которая вам близка и приятна? Которую вы, возможно, своей любовью спасете от гибели? Артур кусал губы, но когда он заговорил, голос его был спокоен: — Видите ли, сэр Саграмур, я дал священный обет перед Господом Богом, что не возьму себе жены. Девочка мне дорога, но клятва дороже. Поэтому прекратим наш пустой разговор. Сэр Саграмур покивал. — Ваше благочестие похвально, — сказал он, — однако, обратись вы к служителю святой церкви, тот несомненно разрешил бы вас от обета во имя вашего долга перед королевством. Подумайте об этом, ваше величество. Неужто вам нужно немирье со скоттами? Неужто вам безразлична судьба этой несчастной девочки? — Нам больше не о чем говорить, — ответил Артур и вышел. Вортигерн знал, где его искать. Сгорбленный, поникнувший, подле их огромной кровати Артур выглядел почти маленьким. Почти жалким. — Я не знаю, что делать, — прошептал ему Артур, обдав лицо винным дыханием. — Они ее погубят, а я ничем не могу помочь. — Ну почему же не можешь? — усмехнулся Вортигерн, почти наслаждаясь собственной болью. Он жадно вглядывался в лицо Артура — не промелькнет ли в его глазах сомнение? Хоть тень его, хоть на кратчайший миг? Вортигерн не знал, что бы тогда сделал. Наверное, выцарапал бы эти глаза. Но сомнения в них не было. Ни капли. Только боль. — Вот и знаешь ведь, что не каждая сказка заканчивается хорошо, но порой от этого особенно тяжело. Иди ко мне, мой прекрасный, душа моя. Мое горло горит так, что я готов выпить тебя досуха, — Артур привлек его в свои медвежьи объятия и поцеловал крепко, вынимая всю душу. Замер, разглядывая его, как очарованный. Провел пальцами по высокому лбу, по дугам бровей, по скулам, по изгибам губ; очертил поцелуями горло и ключицы — так бережно, будто в первый раз, а не в тысячу первый; прислонился лбом ко лбу и вздохнул. — Без тебя мне жизни нет, — сказал он. — А эта девочка заслуживает того, кто положил бы всю жизнь к ее ногам. Мне класть нечего: все твое, все ты забрал, мой прекрасный. — Мой, — эхом отозвался Вортигерн, откликаясь на его ласки. Он стек к подножию кровати и развязал завязки на штанах Артура. Тот уставился на него расширенными глазами: этим Вортигерн не часто его баловал. Вортигерн вообще редко удостаивал такими ласками мужчин, бывавших на его ложе: сам он при этом получал мало удовольствия, и надо было очень отличиться в его глазах, чтобы заслужить подобную награду. Но с Артуром было иначе. С Артуром все было иначе. Вортигерн пьянел всякий раз, лаская его ртом. Не от вкуса — он был терпим, но не более, — но оттого, как беспомощен становился Артур под его руками и в его рту. Раб своего удовольствия и того, кто его дарил, Артур так самозабвенно стонал, так жадно подавался навстречу, так безумно смотрел на него… Полностью покорный. Когда того хотелось Вортигерну, даже молящий. Раб. Король Камелота — всего лишь раб своего истинного господина. Вортигерн кончил, как кончал всякий раз. Без рук и прежде Артура. Ему было бы стыдно, не будь удовольствие таким острым и полным. Артур был его рабом. Его собственностью. Артур был его. Вортигерн убил бы его прежде, чем отдал другой. — Да что ты в нем нашел? — праздно спросил Тристан, почти не ожидая ответа. — Он же старый, злобный, мерзкий… Артур посмотрел на него. — …Ну нравятся тебе мальчики — так при дворе их полный двор! — не сдавался Тристан. — И многие куда как покрасивее этого твоего "прекрасного". Чего ты за него так уцепился? Дырки-то у всех одинаковые. Артур посмотрел на него, прищурив глаз. — …Эх, вот я бы на твоем месте об одном не вздыхал! На свете столько красивых девчонок — ну, или парней, — так чего убиваться по одной, если можно менять их как перчатки? Артур хмыкнул и хлопнул его по спине. — Молод ты еще, — сказал он. — Может, хоть при скоттском дворе поумнеешь. Тристан поскучнел. Ехать с посольством он не желал, но более равноценной замены скоттской принцессе, чем "названый брат короля", искать не приходилось. А кого-то необходимо было отправить — чтобы принцессе Гвенхвивар разрешили остаться в Камелоте. Узнав, что ее вновь забирают домой, она сперва устроила преужасную истерику, которую король скоттов вместе с послами выслушал не моргнув глазом — чувствовалась привычка. Затем попыталась сбежать — ее тут же перехватила стража, выставленная папенькой вокруг ее покоев (в том числе под окном, через которое она и пробовала улизнуть). Затем пригрозила, что покончит с собой, и тут за дело взялся старик капеллан, привезенный королем из Скоттии. Битый час он убеждал девчонку в том, сколь безвозвратно она загубит свою душу, совершив тяжкий грех отнятия собственной жизни. После беседы капеллан совершенно выдохся и только промокал пот на морщинистом лбу надушенным платочком. Впрочем, судя по упрямо закушенным губам принцессы, его усилия пропали втуне. И тогда вмешался Артур, предложив оставить девчонку при дворе как залог мира между Камелотом и Скоттией. Король Марк в ответ тут же потребовал от англов предоставить собственных… заложников, если называть вещи своими именами, и Артур не стал ему отказывать. — Ты поосторожнее с моей мачехой, — сказала Гвенхвивар Тристану на прощание, сердито сопя. — Она настоящая змея. Хитрая, лживая… — …Прекрасная, если верить молве, — вклинился сэр Уильям. — Говорят, дама Изольда — красавица, какой не видели при дворах семи королевств. Слыхал, Уэтстик? — он сально подмигнул Тристану. — Даже не вздумай! — строго велел Артур. — Нам только войны со Скоттией не хватало. Так что держи себя в штанах… ну или, по крайней мере, не попадайся, — он заключил Тристана в долгие объятия и напоследок напутственно хлопнул между лопатками. Принцесса наблюдала-наблюдала за ними и наконец разрыдалась. — Уэтстик, прости-и, — гнусавила она, вцепившись в сорочку Тристана. — Это из-за меня тебе приходится… Я не хотела, честно, не хот-тела!.. — Так, может, ты вместо меня в свою Скоттию поедешь? — беззлобно усмехнулся Тристан и обнял ее, став перед ней на колено. Принцесса отчаянно помотала головой и уткнулась ему в плечо. — Не хочу туда, — всхлипывала она. — Хочу тут остаться, с Артуром и с Биллом… — Ну, значит, оставайся и не разводи сопли, — усмехнулся Тристан и вскочил на коня. — Бывай, малявка, расти большая! Артур погладил девчонку по голове, и она бессознательно потянулась к нему. Налетел порыв пронзительного зимнего ветра, хлестнув в лицо ледяной крупой, и Артур укрыл принцессу Гвенхвивар полой своего плаща. Бедивер улыбнулся углом рта, шепнув Артуру: — А ведь ты был бы отличным отцом. Артур промолчал, и глаза его погрустнели. Вортигерн сжал кулаки. В памяти эхом раздались слова сэра Саграмура, сказанные Артуру перед отъездом: — Подумайте, ваше величество. Спешить пока некуда, и уж поверьте мне, старику: когда-нибудь вам захочется детей. Даже не для королевства — для себя. Вортигерн не понаслышке знал, насколько это сладко — держать на руках плоть от твоей плоти, улыбаться в ответ на улыбку на маленьком личике, прижимать к груди крошечного человека — твое дитя. Твое продолжение. С тех пор Артур ходил задумчивый и стал проводить с Вив и Блу еще больше времени. Учил их биться на мечах и вести счет деньгам, вместе с ними учился истории и военной тактике, вместе с ними получал от старого учителя за шалости. Это зрелище было бы забавным, если бы не печать непреходящей грусти на лице Артура. Однажды после очередного собрания за Круглым столом, где теперь одно место пустовало, Вортигерн не выдержал и спросил Артура о причине, страшась найти подтверждение своим предположениям. И услышал в ответ: — Да ничего такого. Глупость одна покоя не дает… — Артур заглянул ему в лицо, ища чего-то, и улыбнулся — видимо, нашел. Вортигерн хотел бы запереть эту улыбку в сундук и заключить в подземелья, чтобы никто больше не увидел ее, не посмел пожелать — но это было глупое желание: все равно Артур так улыбался одному лишь Вортигерну. Артур помолчал и тихо, неловко признался: — Знаешь, сына хочу. Старею, наверное. Вортигерн ворвался в свои покои, словно черный вихрь, и встревоженный Ройс вбежал следом. Никто уже давно не обращал на это внимания: Ройс намекнул, как Вортигерн его учил, — что приставлен самим королем наблюдать, как бы принц ничего с собой не сделал в одном из своих приступов ярости, — и о вопросах было позабыто. Тянуть больше было нельзя. Если он не решится сегодня, то не решится никогда — и Вортигерн ухватил свой гнев под уздцы и оседлал его, как бешеного жеребца, и, настегивая, погнал к самому высокому из барьеров. Ройс стоял перед ним и молчал, переминаясь с ноги на ногу, и взволнованно ловил его взгляд. Вортигерн поднял на него глаза и бросил одно тяжелое, как скала, слово: — Сегодня.