Ложка дёгтя

Суровый северный край встретил Ленни неприветливо. Главный настоятель школы, мистер Абоз, небрежным взглядом окинул худенькую фигурку, задержался на тонких, нежных чертах лица и удовлетворенно кивнул. Красивый мальчик. Интересно, что заставило опекунов закрыть на целых три года омегу? Правда, четко оговорены условия содержания: никаких телесных наказаний, полноценное питание, достойное его статусу образование. О двух последних пунктах Гриффуты могли бы не беспокоиться. Детей у него не морили голодом, а знания давали самые лучшие не только в Северном крае, но и по всему материку. Недаром омеги, выпускники школы, ценились у альф всех сословий. И не образование играло здесь главную роль. В его воспитанниках альфы выделяли такие качества, как послушание и беспрекословное подчинение. За это и платили деньги, очень хорошие деньги. В последнее время мир сошел с ума. Много свобод не шло на пользу ни омегам, ни их альфам. Так что его детки будут непременно фаворитами на рынке во все времена. Абоз задумчиво изучал мальчика. Опекун наверняка скрыл от него какой-то изъян в характере… хотят продать подороже, получить богатый выкуп. Несмотря на сословие все люди одинаковы, все подчиняются одному богу — наживе. Золото правит в этом мире, и нет ничего, что нельзя было бы продать или купить. Ленни сжался под тяжелым внимательным взглядом. Во рту стало горячо, сухо и противно. Он провел языком по шершавым губам и Абоз довольно улыбнулся. Реакция омеги ему нравилась, мысли метнулись к Тодди. Сегодня он решил собственноручно преподать урок питомцу. Для нового воспитанника, раз уж сам он не будет подвергаться телесному наказанию, будет полезно поприсутствовать на уроке послушания. Тодди принадлежал ему. Абоз купил ребенка у бродячей семьи. Те с радостью избавились от лишнего рта. Альфа старался сам заниматься его воспитанием, если выпадало свободное время. Малыш несильно провинился и наказание будет соответствующим… Одно из правил школы: наказание должно быть соизмеримо проступку, ни больше ни меньше… Ленни привели в просторную светлую комнату. Он огляделся. От количества разных ремней, плеток, крючков затошнило. На какое-то мгновение его тело стало тяжелым, ноги окаменели и омега застыл на месте. Абоз остался доволен произведенным впечатлением. В голове возникла идея. Он слышал, что это практиковалось в семьях высшего сословия. Ну что же… новенькому и его малышу такое сотрудничество пойдет только на пользу. Тодди, в одной тонкой длинной рубашке, несмело открыл двери. Он силился улыбнуться, но у него выходила лишь жалкая гримаса. Ребенок заискивающе смотрел в глаза хозяину и, приложив руки к груди, сбивчиво и жалобно произнес: — Я не хотел, оно нечаянно вышло, честное-честное слово! Я извинился… я буду очень-очень осторожным и больше не пролью молока… я… пожалуйста, господин… — Тодди! Ты ведь знаешь — за каждым проступком следует наказание! Ты должен без жалоб и нытья принять его с благодарностью. Не устраивай здесь представление, не зли меня еще больше. Снимай одежду и ложись на скамью. Лицо мальчика побледнело, все так же жалко улыбаясь, он снял рубашку, стал аккуратно складывать ее, старательно расправляя каждую складочку. — Не тяни, Тодди… Мальчик засеменил к скамейке, молча лег на нее. Тело его покрылось мурашками. Ленни почему-то не мог оторвать глаз от светлого пушка на его пояснице. Абоз не спешил. Проверил розги, подержал их на весу, тряхнул со свистом в воздухе и мальчишка стал тихо подвывать в ожидании неминуемого наказания. Когда мужчина подошел, Тодди быстро развернулся и умоляюще залепетал: — Прошу вас, хозяин… простите меня… я буду очень внимательным и аккуратным! Я буду… буду… — Будешь, Тодди. Конечно, будешь. Ты у меня очень послушным будешь. Ты ведь мой самый любимый ученик, — с ободряющей улыбкой произнес Абоз, — и я отвечаю за тебя и за твое будущее. Бил альфа несильно. Розги оставляли небольшие розовые полоски, но боль была настоящей и мальчик плакал, корчась под ленивыми ударами прутьев. — Ох, хозяин… я не буду больше… я… ай! Я буду таким послушным, таким послушным, а-а-а… хозяин, миленький, я честно слово… я больше никогда… Ленни закрыл глаза. Его тоже ждет порка за малейшее непослушание или неосторожность? Бедный малыш, бедный малыш… Сколько ему лет, от силы десять, совсем ребенок… Хотелось закрыть уши руками и не слышать жалобный визг. Ленни так погрузился в свои мысли, что не заметил, как в комнате стало тихо. — Ленни, можете открыть глаза. — Услышал он вежливый голос мужчины. — Вы так испугались, мой мальчик. Не стоит, право, не стоит. Зря мы тут никого не наказываем. Так, Тодди? — Да, да, господин. С-спасибо, господин… — икая, ответил Тодди. Он уже натянул на себя рубашку и сейчас сидел, вцепившись за край лавки тонкими пальчиками. Ноги не доставали пола. — С-спасибо. Я буду стараться… я буду… спасибо… Абоз отвернулся от него и опять обратился к Ленни. — Вы можете не переживать еще и потому, что ваши опекуны позаботились о вас, освободив от телесных наказаний. Через три года, когда вернетесь домой взрослым и благовоспитанным омегой, сможете высказать им свою признательность. Но я не считаю это разумным. Поэтому назначаю Тодди вашим мальчиком для битья. Ленни с трудом оторвал взгляд от босых ног, свисающих в воздухе, и изумленно посмотрел на Абоза. — Как это? Как это мальчиком для битья? — А вот так это, — усмехнулся Абоз, — вы провинитесь, а его накажут. Вверяю вам Тодди. Будете жить в одной комнате. Я распоряжусь, и туда поставят еще одну кровать. Тодди, ты теперь будешь прислуживать молодому господину, понял меня? Подробно расскажешь ему о наших порядках и смотри, постарайся, это в твоих же интересах. Так, дети, у меня еще много дел, можете быть свободными. Тодди робко посматривал в сторону Ленни, ведя его за собой. Комнатка оказалась маленькой, серой. Возле окошка стояла одна кровать, рядом тумбочка. — Господин, садитесь пока на мою кровать… Ленни, чувствовавший себя совершенно разбитым, присел и спросил с участием: — Как ты? Сильно больно? Мальчишка всхлипнул, торопливо вытер ладошкой выступившие слезы и произнес извиняющимся голосом: — Нет, господин. Мне это только на пользу. Наш хозяин очень добрый. Он для нас старается. Все на наше благо. Дай бог ему здоровья и счастья. — Давно ты здесь? — Я не помню, господин. Совсем не помню. — А родители… есть? Тодди пожал плечами и неловко переступил ногами. — Тебя ведь Тодди зовут? А я — Ленни. И не называй меня господином, хорошо? Я такой же, как ты. Сирота я. Просто, что опекуны богатые, а так… — Вас хотят продать? — Как продать? Разве людей продают? — Меня продадут. Я слышал, когда подрасту альфе и продадут… В комнату вошли слуги, поставили кровать и Ленни вымученно лег на нее, закрыв глаза. Он не выдержит здесь и дня. Почему? За что его отправили сюда? Даже, если бы он и взял эту чертову ручку… Они же говорили, обещали… Его тоже продадут какому-то альфе-самцу? Ленни вздрогнул. Где-то там вдалеке, за толстыми стенами, насмешливо заухал филин. Ух-у-уу-ух… я снова с тобой, малышшш… мой, мой… ух-ууу… — Ленни, — послышался несмелый тонкий голосок, — а можно мне чуть-чуть полежать с тобой? Можно? — Конечно, Тодди. Мальчишка залез под одеяло и прижался своим худеньким тельцем к нему. Он дрожал и Ленни приобняв его, ласково погладил по мягким пушистым волосам. — Ну что ты, маленький, замерз? Мальчик замер. В темноте комнаты Ленни не мог видеть, как восторженно распахнулись его глаза и тут же налились слезами. Ком застрял в горле Тодди. Ответить он не смог, только прижался еще теснее, блаженно зажмурив глаза. Но уже через пару минут, тяжело вздохнув, стал выбираться из-под одеяла. — Куда ты? Спи со мной. — Я боюсь. Если утром нас застанут вместе, меня накажут… — А во сколько нас будут будить? — Рано… в пять утра… поведут в туалет, потом умываться, молитва и завтрак… — перечислял мальчик, загибая пальчики. — Значит, я разбужу тебя точно в полпятого, спи, не бойся… — А как у тебя получится ровно в полпятого? — Получится. Веришь, у меня часы вот здесь, — и Ленни дотронулся до своего живота. Тодди тихо, восторженно рассмеялся. Залез под одеяло и снова прижался к Ленни. — Верю! И я за тебя и сто ударов вытерплю, честное слово… — Нет, я буду очень стараться, чтобы тебе не пришлось получать за меня наказание. Я обещаю. — И Ленни снова погладил мальчика по голове, нагнулся и заботливо подоткнул под него одеяло, как когда-то, очень давно, делал Вили, его папа. Тодди мелко задрожал от беззвучного плача. — Что ты? Что случилось? Очень болит, да?  — Нет… не болит… просто меня еще никто… никогда… — Все, тише-тише… Спи, завтра рано вставать. И привыкай, нас теперь двое. Спи, маленький, спи, солнышко. Ленни еще долго лежал не в силах закрыть глаза. Мальчик рядом заснул, уткнувшись носом ему в плечо, тихонько посапывая. А филин продолжал выть, усиливая тоску. Я не выдержу! Я не вынесу! Я не смогу! Сойду с ума… Лучше умереть! Когтистая лапа безысходности сдавила, словно тиски, легкие. Дыхание остановилось. Все чувства Ленни вдруг оборвались. Он ощущал только жгучую боль. И слышал смех. Смех филина. Он питался его отчаяньем, наслаждался, поглощая его из сердца. Рука Ленни потянулась к шее, прошлась по груди и замерла. Шрам. Его печать. Его метка. «…не бойся, еще не время. Подрастай. Запомни, биться твоему глупому сердечку или нет, решать мне…». Да, тебе решать, тебе. Не птице, не мне… Только ты… Ты…