Борьба за независимость

Вскоре Рома понял, почему отец назвал его "идиотом". Сначала Данька в приступе злости сломал все, что смог в своей комнате. Ничего не стал с этим делать парень, хотел посмотреть, как будет жить в таком месте пленник. Неплохо жил, надо сказать, по крайней мере жаловаться не стал. Спал на полу, укрывшись единственным уцелевшим одеялом. Книги читал там же, на полу. На дворе было лето, потому разбитое окно можно было терпеть, по ночам было довольно тепло. Когда Виталий выловил Даню с доской в руках, пробирающимся в гараж, Рома попытался узнать, что он собирался сделать. Точнее, что он хотел, примерно парень понимал — разгромить его машину в пух и прах, чтобы еще сильнее досадить ему. Но парню хотелось услышать признание из его уст. После некоторых усилий со стороны Ромы и Виталия, ему удалось-таки выбить это признание. Но он не решил главную проблему — причину всех этих выходок. Наказание не сильно повлияло на Даню — он так и продолжал всячески вредить Роме. После ядреной зубной пасты (и где только он её раздобыл?) на лице, с которой он проснулся и от которой долго отмывался, по ночам дверь спальни парень запирал. После того, как Даня подсыпал ему в суп соли сверх меры, Рома приказал служанкам тащить обед ему в комнату. Нужно было срочно принять хоть какие-то меры, но парень с этим не спешил. Его жизнь стала веселее. Из-за Даньки в уныние не скатишься, как бы не хотелось это сделать. Даже в собственном доме нужно держать ухо востро. Все запирать на ключ. Ничего режущего, колющего не держать на виду. Смотреть себе под ноги. Но мысль все же прекратить эти шалости в голове держалась. Она напомнила о себе, когда пол мини-бара Ромы оказалась в комнате у Дани, который даже как-то и не собирался скрывать пустые бутылки. Хотя нет, некоторые он скидывал из открытого окна. Потом парень долго собирал осколки на улице, но в его глазах не было никакого смирения. Только мрачное упрямство и ничего более. Эти осколки затем оказались на полу у спальни Ромы. А из бутылок парень соорудил нечто вроде скульптуры монстра. Ради неё он даже прекратил на некоторое время свои шалости. Сидел днем и ночью, скреплял откуда-то взятым клеем бутылки, приспособил и крышки от них. Получилась неплохая вещь. Впрочем, едва работа над ней была завершена, Данька снова принялся за сомнительные развлечения. Оставшиеся бутылки он разбил об стену. Вновь попытался совершить вылазку к мини-бару, но он оказался заперт — дважды на одни и те же грабли Рома не попадался. Выдался прекрасный солнечный день. Ромка не собирался проводить его дома, в четырех стенах, друзья пригласили его на небольшой пикник. И с радостью парень принял это приглашение. Подумывал было взять с собой Даньку, успевшего закиснуть в особняке, но потом отказался от этой идеи. Кто знает, как мог бы повести себя в такой компании он? После его проделок Рома был совсем в нем не уверен. Потому-то он собирался отправиться туда один. Он был абсолютно уверен, что дома его ожидает что-то веселое — за время, пока хозяина не было дома, Данька смог бы сотворить многое. Но он совсем не думал, что веселье начнется еще до его отъезда. Хорошее настроение не могло ничто испортить — встал он сам, отец не успел еще позвонить, повар превзошел сам себя и приготовил замечательный завтрак. В конце концов, погода была замечательная! Что может произойти плохого? Когда Рома почти расправился с трапезой, в столовую зашел Виталий и сказал: — Там ваш парень отказывается от еды. Ненадолго задумался парень, прежде чем что-то сказать. Поковырял содержимое тарелки, почувствовал, как хорошее настроение постепенно исчезает, и раздраженно пробормотал: — Ну так насильно его накормите! Зачем меня беспокоить? Мужчина тяжело вздохнул. — Он запер дверь с той стороны и никому не открывает. Рома решительно встал с места, положил столовые приборы на стол, вытер салфеткой рот. Чертов Корнилов продолжал его поражать. — Я пришлю ему палец его матери, чтоб неповадно было, — мрачно пообещал парень. Виталий тактично промолчал. Он предпочитал не вмешиваться во взаимоотношения двух парней, только исполняя приказы. Именно это наплевательское отношение ко всему, что он вытворяет, и нравилось в нём Роме. А то были случаи, когда после издевательства над очередным парнем, всякие охранники, уборщицы и прочая челядь выговаривала ему все, что думает. Собственно, они надолго не задержались в этом доме. А Виталий уже лет семь с Ромой и увольнять его никто даже не думает. Быстрым шагом Рома преодолел расстояние до двери в комнату. Застучал по ней и заорал: — Какого черта, Корнилов? Выходи давай! — Да пошёл ты! — раздался из-за неё голос. Не хотел подчиняться Данька. Не думает о последствиях, которые несомненно скажутся на нём. Рома обернулся на верного Виталия и процедил: — Выламывай дверь! После чего отошел заранее подальше от двери. Виталий сразу же принялся исполнять приказ. А Рома скрестил руки на груди и принялся ждать. Он уже свыкся с мыслью, что на пикник попасть не успеет, на это просто времени не хватит. Нужно же сначала проучить нахала, показать, где его место. Дверь еще держалась, несмотря на усилия телохранителя. Или Виталий не сильно старался? А Данька вдруг заорал: — Мне осталась одна забава...!! Рома не понял прикола, попытался прислушаться к тому, что там выкрикивал Даня. Но шум, с которым выбивалась дверь, чертовски мешал. — Подожди! — прикрикнул Рома и вновь прислушался. — Прокатилась дурная слава, что похабник я и скандалист!! Когда парень понял, что происходит, он не смог сдержать хохота — Ты серьезно, Корнилов? — закричал он, — Не думал, что ты хоть одно стихотворение наизусть знаешь. По ту сторону двери повисло молчание. Но ненадолго. С новой силой зазвучали строчки Есенина, причем громкости парень не убавил. Поймав вопросительный взгляд Виталия, Рома молча покачал головой. Хотел дослушать до конца художественное чтение в исполнении Даньки. Но вдруг возникла пауза. Рома усмехнулся и крикнул: — Что, закончились твои познания? — и снова захохотал. Ситуация отдавала таким абсурдом, что придумать такое вряд ли можно было бы. Такое могло произойти только в реальной жизни, и никак иначе. Даня читает стихи Есенина, ну надо же! — И похабничал я, и скандалил... — вдруг раздался голос. Совсем негромкий, как раньше он выкрикивал, а наоборот: проникновенный, с явно слышимой болью в нем. —... для того, чтобы ярче гореть! — закончил он и замолчал. Вроде бы нужно было снова пошутить, но Рома не находил в себе силы. Точно, абсурд — какое сравнение — Есенин и Данька Корнилов. Вроде и смешно, а вроде и грустно. Рома подошел к двери. Виталий тут же отошел подальше, не собираясь мешать начальнику. — Там еще строчки есть, Корнилов, — сказал парень негромко, — Хочешь, зачитаю? За дверью что-то зашумело и глухой голос пробормотал: — Валяй. — Пусть не сладились, пусть не сбылись эти помысли розовых дней, — отчетливо продекламировал Ромка, сделал паузу и закончил проникновенно, — Но коль черти в душе гнездились — значит, ангелы жили в ней. И шумно выдохнул. Осторожно прислонил ладонь к двери, затем постучал. — Там еще есть, вообще-то, — пробормотал Даня, — Чтобы... "положили меня в русской рубашке под иконами умирать..." Как-то так. Снова послышалось шуршание за дверью и вдруг она распахнулась. Злой, взлохмаченный Данька стоял за ней. Позади громоздилась кровать, которой, видимо, он подпирал дверь, чтоб уж точно никто не открыл. Рома искренне не понимал, зачем Даня открыл дверь. Неужели он слишком сентиментальный, если из-за стихотворения Есенина решился вдруг уступить. Вспомнилась некстати глупая легенда, гуляющая по сети, что людей разделяет двадцать шагов. И каждый человек должен сделать свои десять шагов. Больше — нельзя, иначе так и будет идти к отношениям один. Меньше — тоже нельзя. Только десять. И первый шаг, наверное, Даня только что сделал. Теперь очередь за Ромкой. — Прости меня, — он нервно сглотнул, — Я причинил тебе боль... много боли... это... Он огляделся и не заметил рядом Виталия. Видно, решил не мешать им разбираться в отношениях. Удивительно чуткий человек этот Виталий. Умеет появляться, когда это необходимо, и при ненужности своей исчезать, будто его и не было. Данька вздрогнул и пробормотал после недолгих раздумий: — Я не смогу тебя простить. Тяжело, понимаешь? И взглянул с опаской в ожидании наказания за такие дерзкие слова. В общих чертах Рома его понимал, потому не стал ничего делать. Тяжело вздохнул, развернулся и уж было хотел уйти, но вдруг понял: что-то его тревожит. Он обернулся и спросил: — Есенин — твой любимый поэт? — Один из любимых, — откликнулся Даня, — Маяковский мне больше нравится, хоть он кое-где и непонятный. Но Есенин — он же хулиган, да? — Похабник и скандалист, — кивнул Рома. — Мне он интересен скорее, как личность. У меня дома книжка была... про Есенина... я её несколько раз перечитывал. — Мммм... классно... Вроде бы он и спросил, но от этого никуда волнение в душе не ушло. До сих пор было как-то неспокойно, тревожно. Вспомнил он свое волнение, когда узнал о попытке самоубийства Дани. Что-то похожее. Наверное, это все-таки любовь. Он продолжил стоять на месте, все никак не решаясь уйти. Словно чего-то ждал. И Даня ждал, небрежно облокотился на дверной косяк и смотрел на него, ожидая, что он будет делать дальше. В голову пришла дурацкая идея, которую парень сразу же отбросил. Сейчас это будет выглядеть глупо и предсказуемо. Он помотал головой, прогоняя прочь такие глупые мысли, и наконец ушел обратно, доедать свой завтрак. Ни на какой пикник он не поехал. Было не до этого. Рома приказал Виталию и еще нескольким сильным мужчинам разгрести свалку, которая успела образоваться в комнате Даньки, а его самого велел привести к нему в спальню. Пока Даня не пришел, Рома успел навернуть пару кругов по спальне, почему-то волнение никак не спешило отступать. Он собирался наконец-то серьезно, на равных, поговорить с парнем. Даня показался в дверях. На этот раз в глазах никакой злости Рома не заметил, парень был абсолютно спокоен. — Что-то случилось? — осведомился он сразу же, едва столкнулся взглядом с Ромой. Тот ненадолго задумался. Наверное, действительно что-то случилось. Лёд тронулся? Парень почувствовал в груди сосущую пустоту, возникающую обыкновенно во время сильного волнения, и пробормотал: — Ничего такого. Просто надо поговорить. Неподдельное удивление в лице Даньки подняло настроение парню. Как же он смешно хмурил лоб! Впрочем, следовало вернуть себе серьезный настрой, ведь и разговор планируется серьезный. Он подождал, пока Даня сядет куда-нибудь. Он потер разом вспотевшие ладони (волнение до сих пор сидит где-то в глубине души). — Я не собираюсь держать тебя взаперти. Он чувствовал удивленный взгляд на себе, даже не видел, а именно чувствовал кожей. Он не смотрел на Даню, а глядел мимо, в стену, затем перевел взгляд на картину. Красивое поле. Как одно из тех, что они проезжали по пути в ЗАГС. Он позволил себе ухмыльнуться и продолжил: — В свете последних событий, это будет глупо... а то ты так окончательно раскиснешь. Можешь шататься по клубам, съездить к своей маме, навестить друзей и все такое... можешь трахать шлюх сколько душе угодно. Да я даже денег тебе на это дам! Рома чувствовал себя совсем глупым. Но он понимал, что если сейчас этого не разрешит, то в один прекрасный день Данька может повторить свою попытку, и она может оказаться удачной. Все эти злоключения, которые он испытал, все старания пойдут насмарку. Да и Даньку жалко... — Только если я увижу тебя милующимся с парнем... на цепь посажу, как пса. — Милующимся? — переспросил вдруг Даня. Парень наконец посмотрел на него. Лицо посветлело, все-таки правильное решение он принял. Оно пойдет ему на пользу. По крайней мере, так думал Рома. — Глупое слово, — пробурчал парень, — Да и меня парни не интересуют. Ромка улыбнулся и переспросил: — Серьезно? Кажется, не стоило этого делать. Даня сжал губы и возмущенно сказал: — Серьезно! Я, вообще-то, не... — вдруг он замялся. Рома понял причину этого и хотел было подсказать ему то самое слово, которое он сейчас не мог сказать (почему?), но Даня вывернулся, — Я традиционной ориентации. Вывернулся. Но слово-то в голове у него было другое, чувствовал это Рома. Но он не стал это говорить, чтобы еще больше не путать этот странный разговор. Вместо этого он сказал твердо: — Подойди сюда. Даня удивленно расширил глаза. Это прозвучало, как приказ. Было видно по глазам, как раздумывает над этими словами парень, выполнять или заупрямится. Но в конце концов он встал. Рома тоже встал. Они оказались так близко друг к другу, что парень буквально чувствовал тепло, идущее от тела Дани. В голове возникли приятные сердцу... и не только ему... картинки, но Рома сразу же отстранился от них. Этим он снова перечеркнет то, что сейчас пытается наладить. Они стоят так близко, что одного шага Роме хватит, чтобы совсем приблизиться и... — Знаешь... ты можешь спокойно называть меня "пидорасом", — проговорил Рома, глядя прямо на Даню, — Может, потом найдешь более культурное слово. Он улыбнулся — это шутка, приятель, не сердись, — и хотел было еще что-то сказать, но волнение в груди мешало, ох как оно мешало! Словно как первоклассник на первом сентября. Он сделал шаг к Дане и, не дав ему опомниться, потянулся и все же накрыл его губы своими. Они оказались сухими и... вкуса-то и не было никакого. Просто мягкие и сухие губы. Прикосновение длилось несколько секунд — Даня сразу же отстранился с безумным выражением в глазах. А волнение из груди как-то само собой рассосалось. Рома улыбнулся невинно и пробормотал, почесывая шею: — Теперь точно можешь называть так.