Болей лишь только мною

      Всё было прекрасно, да, именно прекрасно. Каждый день дарили любовь до последней капли, отдавались полностью, без опаски, что вскоре накроет эмоциональное истощение, делились теплом и улыбками, которых так не хватало в жизни. Ни один участок тела не оставался без внимания горячих и пухлых губ, что жадно впивались и не желали отпускать. Всё делалось так, чтобы было хорошо обоим.       Пускай их разлучили насильно на следующий день после того, как Джин передал Юнги историю болезни этих до беспамятства влюблённых больных со словами: «Подавись, но с одним условием».       

---

      — И с каким? — мужчина попытался выдавить из себя хотя бы каплю заинтересованности, сомкнув свои худые и бледные пальцы в замок на своём рабочем столе и наклонившись вперёд, намекая, что был весь во внимании.       — Будешь докладывать мне буквально каждую секунду об их состоянии здоровья.       — Зачем мне это делать, если ты сам узнаешь после доклада своего ненаглядного Намджуна? Я же не запрещаю вам видеться, а тебе навещать своих бывших подопечных, — пожав плечами, Юнги устало подпёр щеку одной рукой. — И да, жить они будут раздельно, уж прости, но в Южном крыле находятся наркозависимые, а в Западном — душевнобольные. Смотри, ничего не напутай.       — Ты меня не до конца лишил моих обязанностей? — удивлённо вскинув брови, Джин опёрся руками о кожаную спинку стула и ухмыльнулся, не сводя с мужчины своих прищуренных глаз. — Вспомнил про нашу дружбу, начальник?       — Иди ты, а. У меня и так с утра болит голова, ещё ты тут со своими намёками.       — «Розовой феей» не надо было обзывать, вот бы и не болела головушка. А там, глядишь, и что-нибудь ещё заболит ниже поясницы в скором времени, если не перестанешь вспоминать тот случай, — подмигнув, он сладко облизал губы. — Юнги-я, с чего ты такой добрый, колись. Тут дружбой не пахнет, а вот криминальным прошлым — возможно.       — Фильм покажешь, который скидывал Намджуну? — буркнув куда-то в стол, Юнги опустил голову и крепче сцепил между собой пальцы.       — Так вот чем тебя можно заставить быть паинькой. Впрочем, ты не изменился. Любопытный до чёртиков в глазах. Покажу, если не будешь их разлучать.       — Свалил из моего кабинета, — стукнув кулаком по столу, мужчина болезненно зажмурился из-за пульсирующей боли в районе висков. — Традиционные методы лечения приветствуются, а твои шарлатанские только слепому помогут узреть весь твой дебилизм, а потом снова ослепнуть от этой тупости. Засунь себе их в зад.       

---

      Однако, они продолжают бегать к друг другу во время заслуженных часов отдыха после процедур. По словам Джина, Чимин изменился в лучшую сторону, и это за каких-то там три месяца, когда на то, чтобы вернуть бедному мальчику хотя бы самую малость настоящего «Я», потребовалось два года.       Хосок чувствовал себя абсолютно другим человеком, находясь рядом с тем, кто в любую минуту мог просто так взять и придушить без объяснений причин. Он наконец-то обрёл своё счастье, своё лекарство и своё любимое тело, которое по-собственнически отмечал засосами. Его всё время будили рано, стучась в железную дверь палаты, заставляя выходить босиком в холодный коридор, где потом прижимали к стенке со всей силы и, улыбаясь, пошло дышали прямо в приоткрытые от шока губы. Затем брали за руку и куда-то тянули, умело ориентируясь по запутанным проходам, а когда подходили к заветной дверке, ведущей на лестницу, лишь тихо хихикали, принуждая парня ёжиться не только из-за холода, но и из-за такой смены настроения, к которой он ещё не до конца привык.       Солнцу дарили солнце. Странно звучит, однако, это было так. Хосоку никто и никогда не устраивал романтические посиделки на крыше пятиэтажного здания психбольницы, и уж тем более не закрывали глаза маленькими ладошками, чуть привставая сзади на цыпочки, отчего чужое сердце отбивало бешеный ритм, который он чувствовал спиной. В такие моменты щёки заливались алой краской, и это было чем-то таким интимным и смущающим, что приходилось специально задерживать дыхание, прислушиваясь к свистящему в ушах ветру и к своим обострившимся чувствам.       Последний месяц лета почему-то пугал Чимина, он всё время чего-то боялся, но, находясь рядом со своим Солнцем, быстро успокаивался, продолжая дарить дни, что делали рассветы особенно красивыми.       — Толкни ногой дверь, — горячий шёпот в затылок — и тысячи мурашек пробегаются по позвоночнику.       Хосок послушался, покорно выполняя поставленную перед ним задачу.       — Молодец, — сладкие губы прижимаются к шейному позвонку и невесомо целуют. — Иди. Не бойся, я рядом.       Чужая грудная клетка прижимается к спине парня вплотную, как бы подталкивая идти дальше. Шаги получаются неуверенными, будто самые первые в его жизни. Хосок аккуратно нащупывает босой стопой холодный пол, немного шершавый и чем-то похожий на наждачку. В нос ударяет сильный запах хвойных деревьев и чего-то такого, что невозможно описать. Эта свежесть ни с чем не сравнима, она абсолютно чиста и невинна, ещё не запятнана днём, когда люди бесцеремонно травят воздух машинами.       Свежесть уходящей ночи и наступающего рассвета.       Запах тьмы и света.       — Смотри, — тёплые руки медленно покидают лицо парня, разрешая ему открыть глаза, и останавливаются на плечах. Чимин аккуратно выглядывает из-за спины Хосока, улыбаясь так широко, как только мог себе позволить.       Небо пока только начинает светлеть, прогоняя прочь тёмно-синие краски ночи. Звёзд уже давно не было видно, их стёрли ластиком, как ненужные точки на нежно-фиолетовом полотне. Из-за границы горизонта, которую высокие верхушки деревьев почти закрывают собой, медленно поднимается солнце. Яркое, жёлтое, горячее и такое желанное. Оно своим светом проникает между разной плотности облаками, смешивается с цветами уходящей ночи и создаёт свои краски, что неровными мазками наступают на пятки тьмы.       Позади ещё темно, ещё господствует ночь, ещё…       Впереди уже вовсю занимается рассвет, и свет мягко касается верхушек деревьев, срывая с них тёмное покрывало и открывая вид на благородную зелень.       Хочется дышать ещё и ещё…       Особенно жадно вдыхать еле уловимый запах, исходящий от пепельной макушки, где уже корни заметно отросли. Чимин делится своим теплом с Хосоком, обнимая его спереди и утыкаясь носом в яремную впадинку. Он прижимается сильнее, когда ветер бессовестно приподнимает его футболку и шарит холодными руками по спине, заставляя дрожать всем телом.       Парень, завороженный красотой природы, началом нового дня и новой жизни, стоит на месте, обнимая в ответ замёрзшего до кончиков пальцев Чимина. Он благодарен ему за это чудо, которое происходит буквально на его глазах. Подняв голову наверх, он видет размытую границу между тёмным небом и светлым. Такое ощущение, будто художник пытался сначала нарисовать тонкую синюю полоску, разделив на две половинки своё полотно, но перед этим случайно мокрой кисточкой мазнул по белой бумаге, и теперь при соприкосновении краски с невидимой полоской воды, линия расплывается в разные стороны, причудливо заполняя собой неровную поверхность.       — Кто говорил, что солнце не может встретиться с луной? — прошептав, Хосок поцеловал паренька в макушку и вместе с ним развернулся к двери, из которой они вышли.       — Они вместе? — тихо проговорив в грудь, к которой жался всё это время, Чимин поднял голову и внимательно, с диким интересом и неподдельным детским любопытством посмотрел в глаза своего любимого. — Мы же вместе, но не они.       — Мы вместе, и они тоже. Смотри, — обхватив удивлённое лицо ладонями, он коротко поцеловал в губы, не желая задерживаться хотя бы на одну секунду, иначе не успел бы отпрянуть, погружаясь в тягучий поцелуй, настолько приторный, что язык невольно проскользнул бы внутрь. — Повернись.       Приказав, Хосок улыбнулся и кивнул в знак того, что нечего бояться. Парень в ответ одарил его своей счастливой улыбкой, приподнялся на цыпочки и чуть прикусил его нижнюю губу, а затем, уловив горячее дыхание на своих и «о господи, Чимин», ухмыльнулся, оставляя в покое своё Солнце.       Зажмурившись, он нехотя повернулся спиной к нему и специально облокотился назад, чувствуя, как в быстром темпе забилось сердце Хосока. Его талию обвили чужие руки и на животе сцепили пальцы в замок.       — Открывай глазки и ничего не бойся, — шепот прямо в ухо заставил крупно вздрогнуть, однако пришлось повиноваться этому голосу.       Открытая настежь железная дверь грязно-синего цвета вызвала у него фырканье, и он хотел было уже развернуться, чтобы снова почувствовать мокрое тепло желанных губ, однако голову зажали ладонями и насильно заставили посмотреть на небо. Неровная полоса, что разграничивала на две половинки светлую и темную сторону, была еле заметна. Затем, скользя взглядом по синему полотну, пытаясь разглядеть хотя бы намёк на звёзды, Чимин увидел луну. Её бок был наполовину виден, а сама она светилась так ярко, будто только что встала, но она и не уходила даже, не скрывалась за облаками, не исчезала под напористым светом солнца — продолжала жить своей ночной жизнью. Только у неё было условие: она должна была смешаться с дневным светом, впервые погрузиться не во мрак, а в голубое небо. Похоже, что она согласилась, ведь солнце уже вовсю поднималось, освещая последние тёмные участки ночи, чтобы окончательно прогнать тьму.       Парень крутил головой в разные стороны, пока не стал сам крутиться на месте в объятиях Хосока. Он заглядывал тому за плечо, жмурясь от яркого света и наблюдая, как день полностью занимал своё законное место. Затем поворачивался спиной к груди парня и, поднимая голову к небу, радовался как маленький ребёнок, когда луна оставалась на своём месте, будто ожидая солнце, которое совсем скоро поднимется так высоко, что петухи оповестят своих хозяев о наступившем утре.       — Они встретились. Они вместе, — захлопав в ладоши и смеясь, Чимин почувствовал, как его поцеловали в макушку, и даже был готов поклясться, что ощутил улыбку Хосока. — Мы тоже вместе, да?       — Глупенький, конечно да, — крепко обняв, парень потёрся носом о пепельные волосы, шумно вдыхая неповторимый запах их обладателя.       На крыше холодно до тех пор, пока солнце не касается своими лучиками здания психбольницы и не согревает последней попыткой подарить тепло августовского лета. Скоро осень, по-своему прекрасная и красивая, только очень тоскливая и несчастная. Листья деревьев станут менять наряды, переодеваться из зелёных в платья сумасшедших и ярких цветов. Ветер будет нещадно завывать, постепенно подготавливая людей к зиме, а солнце попросту перестанет греть, что совершенно не радует Чимина.       

***

      В душной каморке, помимо звуков работающего системного блока, где кулер процессора шумел из-за пыли и грязи, слышались достаточно пошлые причмокивания со стонами.       На столе по-прежнему лежала медицинская энциклопедия, на ней — черная кепка, а вот рядом не было клавиатуры, даже за монитором не находилась всеми брошенная компьютерная мышь. Вместо привычного чёрного прямоугольника с кнопочками на твёрдой и светлой поверхности сидел парень в розовом комбинезоне. Его шею закрывал платок, за который схватились чьи-то пальцы, чуть оттягивая назад, чтобы приложиться губами к тонкой коже.       Между его ног удобно устроился охранник, чья рука пыталась оголить запретный участок эрогенной зоны парня, оттягивая двумя пальцами вниз кусочек атласной ткани. Вторая же рука гладила, отсчитывала каждый позвонок через ткань и бесстыдно опускалась на поясницу, надавливая и заставляя выгнуться.       — Гукки, подожди, — тяжело дыша, парень насильно убрал руку Гука со своей поясницы. — Давай не здесь, а то в прошлый раз меня отчитали, да и тебе влетело.       — Неужели ты думаешь, что кто-то узнает? В тот раз мы были неосторожны, тем более, Тэ, наша ошибка заключалась в использовании сильно пах… — губы охранника взяли в плен горячие и требовательные уста парня в розовом комбинезоне, тем самым не дав договорить мысль.       — Юнги на меня наорал тогда, — на секунду прервав поцелуй, Тэхён проговорил это в приоткрытый рот Гука и нежно провёл костяшками по скуле. — Знаешь, ему, оказывается, не нравится запах вишни.       Охранник лишь поджал губы и сердито посмотрел на парня, крепко сжав его ягодицу в своей ладони.       — Эй, поаккуратней, а то потом синяк будет и…       — И Юнги разозлится? Да? Игрушку испортили, это ж катастрофа! — процедив это сквозь зубы, Гук откатился назад, сев в кресло на колёсиках. — Иди, мне нужно работать.       — Гукки, — обиженно надув губки, Тэ скрестил навесу ноги и опёрся руками о твёрдую столешницу. — Не ревнуй, у меня с ним ничего нет и не было, этот старпёр не в моём вкусе.       Парень лишь хмыкнул на такое оскорбление своего главного начальника и работодателя, однако молча указал рукой на выход.       — Не-а, не уйду, — взяв со стола журнал с записями, Тэхён стал увлечённо читать последние строчки, что были оставлены Гуком три часа назад и даже не дописаны до конца. — «Прижал к стенке и стал дышать Хосоку прямо в приоткрытый рот, затем схватил того за руку и отвёл на крышу…». Вау, вот это любовь, а ты меня ни разу так и не сводил никуда. Трахаемся как кролики в этой каморке. Видишь, даже у психов романтика, а у нормальных людей одно удовлетворение потребностей.       — Положил на место журнал и пошёл вон.       — Не ревнуй. Хочешь, точно так же прижму к стенке и буду дышать на тебя, м? — соблазнительно обведя нижнюю губу языком, Тэ бесшумно спрыгнул на пол.       — Не хочу. Тэ, мне действительно нужно работать, иначе с меня живьём шкуру сдерут, если вовремя не доложу про этих двоих. Кстати, я там не дописал, а всё потому, что ты меня грубо прервал, — устало вздохнув, Гук прикрыл глаза и запрокинул голову назад. — Чего это они тебя так интересуют?..       — Романтики хочу, — развернувшись лицом к столу, парень положил на место журнал и тоскливо стал обводить указательным пальцем по краям экрана. — Сюрпризов и любви… Знаешь, как я устал? Постоянно убираешь за этими безумными, раком стоишь перед людьми, которые приходят навещать своих родных, при этом они мусорят больше, чем психи. Потом приходишь к Гуку, а тот неустанно следит за парочкой, над которой постоянно эксперименты ставят, а им хоть бы хны. Чимин впервые мне пожаловался тогда, когда их разлучил Юнги, что ему одиноко без Хосока, и что он очень хочет его видеть.       — Им не запрещали быть вместе, когда у них появлялись свободные часы отдыха.       — Ага, — вздохнув, Тэ резко повернулся к Гуку и закусил нижнюю губу. — Только вот, если любишь, то хочешь быть рядом каждую секунду, ловить каждый выдох и каждый раз проверять, есть ли он, обнимая так крепко, как можешь, чтобы удостовериться, настоящий ли, тёплый ли…       Сделав шаг вперёд, затем ещё, он уже встал рядом с парнем и, потрепав его по голове, улыбнулся, шёпотом произнеся: «Гукки — маленький ребёнок, который стесняется взрослых вещей».       — Я всё слышу, и вообще, при просмотре кое-какого фильма, я ни разу не зарделся.       — Угу, только вот продолжаешь стесняться произнесённых вслух грязных слов. Ладно, я пошёл, мне тоже нужно работать, — наклонившись вперёд, Тэ невесомо поцеловал парня в подбородок и тихо вышел из каморки, оставляя в воздухе некое напряжение после тяжелого для него разговора.       «Романтики он хочет, где я тебе её найду среди кучи сумасшедших? Пф, „маленький ребёнок“, ну да, а ты у нас взрослый? На сопли всякие тянет», — закрыв лицо руками, Гук зажмурился, пытаясь прогнать чувство недосыпа.       Гуляя по коридору, Тэхён лениво обводит взглядом железные двери, за которыми сидят умалишённые люди. Здесь тихо, и это пугает больше, чем привычные нечеловеческие стоны о помощи, крики с надрывным плачем безысходности и почти животные рыки, когда лекарства не действуют. Кто-то чувствует боль внутри головы, кто-то внутри тела, а кому-то просто душа решила устроить час расплаты за все издевательства над её ранимой натурой. Если так размышлять, останавливаясь около каждой палаты, поворачивая голову чуть вправо, при этом читая табличку с именами больных, то можно навсегда застрять в чужих жизнях, которые, может, только начались с прибытием сюда или закончились с закрытием железной двери.       Что послужило отправной точкой к сумасшествию? Каким был сильный толчок в спину, удар под дых или прямое попадание ножом в сердце? Где начало, а где конец болезни? Существует ли возможность излечения до конца? Как помочь?       Пять сложных вопросов, на которые приходится находить ответы всем, кто решил связать свою жизнь с медициной в единый канат крепкой судьбы. Попробуй правильно ответить, чтобы потом не пришлось жалеть о совершенных ошибках.       Иногда Тэ думал, что и сам сошёл с ума, когда приходил к тому, кто его любил лишь как способ снятия стресса. Может, он чего-то не понимает, и эта любовь всё ещё мальчишеская, несерьёзная? Если так, то всё становится на свои места, однако как же не хочется так предполагать, потому что желаешь настоящих чувств.       Дойдя до конца коридора, парень облокотился спиной о холодную жёлтую стену рядом с окном и достал из кармана телефон. Пальцы автоматически набрали знакомый до тошноты номер, затем нажали на «Вызов». Держа в своей ладони средство связи, где на экране были цифры, а под ними кнопка «Завершить», он долго не мог очнуться о мыслей, даже когда на другом конце провода уже давно взяли трубку и из динамиков донесся мужской голос: «Какого черта молчишь?».       — Вы мне противны, — приложив телефон к уху и произнеся это вместо ответа на вопрос, Тэ решил поиграть с огнём.       — Меня много кто ненавидит, и я мало кому приятен. Это не новость, Тэхён. Зачем звонил? Что-то снова произошло? — послышался щелчок закрывающейся двери, затем тяжелые шаги, и вот уже кто-то тяжело сел в кресло, которое предательски скрипнуло.       — Какого чёрта молчишь?       — Такого чёрта, что Вы, Мин Юнги, заставили моего Гука думать, будто я под Вами прогибаюсь? — протяжный стон явно уставшего от всего этого мужчины, а затем просто вздох. — Молчите? Так вот, я в последний раз докладываю Вам про Чимина и Хосока, и потом молчать буду я. Ищите кого-нибудь другого, кто бы согласился просто так сдавать своих же. Вам не противно от того, что Вы не доверяете собственным подчиненным?       — Нет, не противно, я устал от постоянных проделок за моей спиной и выставления меня придурком перед очень влиятельными людьми. Понимаешь, мальчик мой, как надоедает этот спектакль и придумывание на ходу лживых фраз, лишь бы прикрыть чей-то зад, который не чувствует опасности, пока жаренным не запахнет, и то, до мозгов не доходит сразу, что пора бы уже прекратить экспериментировать в первую очередь над людьми, а не над душевнобольными. Поэтому приходится играть грязно, обзаводиться ушами, которые, как ты высказался, сдают своих же, — Юнги на секунду замолчал, потирая свободной рукой пульсирующий висок. — Разве тебе будет приятно любить человека, который в лицо тебе говорит одно, а за спиной вытворяет совершенно противоположное? Нет, даже не так. Другой пример. Тебе было бы приятно, если бы твой любимый человек утаивал от тебя что-то важное, мило улыбаясь в лицо?..       «Важное? Гук всегда мне всё рассказывал, даже про постыдные вещи, что случались с ним. Между нами нет секретов, только одно недопонимание. Мне хочется романтики, а ему… Чего ему хочется?», — совсем забыв про Юнги, который продолжал разглагольствовать, он размышлял над поставленным перед ним вопросом, приняв его на свой счёт.       — … и мне неприятно, потому что чувствую себя идиотом. Пусть Джин и был в прошлом важным для меня человеком, но сейчас мы на работе, где отношения не стоит мешать с обязанностями. Я пытался быть хорошим, старался верить его словам, что такое больше не повторится, а в итоге? Задолбал враньём! Ещё Намджун ему помогает, скотина. Фальшивые причины смерти пишет, тьфу, — мужчина явно злился, и за всё время разговора по ту сторону трубки было слышно, как по бедному столу стучали кулаком, а затем шипели, видимо, из-за головной боли.       — Хосок и Чимин три часа назад были на крыше, остальное — без понятия. Узнаете сами после тщательного доклада Гука, затем Намджуна и под конец Джина. Попробуйте поверить им. Знаете, я всегда задавался вопросом: почему Гуку не верите? Он всё записывает детально, ничего не утаивая, уж я-то знаю. И ещё, а Вы не думали, что я могу что-нибудь скрывать, недоговаривая? — прикрыв глаза, Тэ шумно сглотнул. — Прошу меня больше не беспокоить, я не Ваша крыса.       — Погоди. Я верю Гуку, но он может скрыть какой-нибудь факт, потому что с Джином в особо хороших отношениях. А вот про тебя я не думал так, потому что у вас с этим экспериментатором натянутое общение, да и не любит он тебя, — расслабив узел галстука, Юнги выдохнул и облокотился о спинку своего кожаного кресла. — Тэхён, прежде чем бросить трубку, я бы хотел тебя спросить, разрешишь?       — Отвечу сразу.       — Ты даже не знаешь, о чём я хочу спросить, — усмехнувшись, мужчина потянулся свободной рукой к графину и налил себе воды в стакан.       — Мой ответ — нет, и точка. Мне жаль тех, кого Чимин убил, но он обрёл того, кто заставляет его сопротивляться этим желаниям. Джин сказал, что Хосоку удалось заблокировать в пареньке личность, которая желала убивать, однако остались ещё две, с ними справиться будет намного легче. До свидания, Мин Юнги.       Гудки слишком больно отдавались в ушах, заставляя головную боль усилиться. Мужчина небрежно кинул телефон на стол и приложил стакан с водой ко лбу.       «Ты не думаешь, что Чимину наплевать на тех, кого он убил, и уж тем более на Хосока? Это он сейчас себя ведёт как обычно, а потом возьмёт и его придушит», — таков был вопрос Тэхёну, но он не смог его озвучить, ведь на него сразу же ответили. Остаётся только догадываться, каким образом ответ совпал.       Никто не мог точно сказать, смог ли на самом деле Чимин измениться ради какого-то парня-наркомана, не обман ли это, чтобы все подумали, будто чудо может случиться в жизни? Ясно только одно: Хосок всё ещё в опасности, и пока его бдительности закрывают глаза ласками и теплом любви, возможно, что кто-то ожидает того самого дня, когда можно будет выйти на волю.       В любой момент может что-то пойти не так, одно лишнее слово или же движение — и он труп. Пугает не только неизвестность, но и то, что не застрахован от смерти ни в чём не повинный человек. Абсолютно никакой гарантии нет, что Чимин действительно стал настоящим, как говорит Джин. Сейчас главное — не дать им пересекаться, от греха подальше, пока Юнги не будет уверен в словах экспериментатора, взявшего на себя ответственность за своего больного брата.       Встав с кресла и потянувшись, мужчина отпил немного воды, поставил стакан на стол и облизал мокрые губы. Голова давно пульсировала и дико болела, однако он решил не обращать на неё внимания, размышляя над дальнейшими действиями. Ему так просто никто не разрешит изолировать ото всех Хосока или же Чимина, что было бы намного лучше для всех. Запреты не действовали на эту парочку, которой было плевать на них с высокой колокольни.       — Чёрт, — прошипев, Юнги расстегнул две верхних пуговицы белой рубашки и опёрся кулаками об твёрдую поверхность своего рабочего стола.       Кто может заверить, что это всё не игра какой-нибудь личности сумасшедшего, который решил прикинуться бедной овечкой, показывая всем, как он изменился ради какого-то там человека? Никто.       Кто может доказать, что Чимин реально заблокировал в себе эго убийцы? Никто.       Кто может, чёрт возьми, объяснить, что происходит вообще? Никто.       «Никто», — эхом проносится в ушах, отчего мужчина крепко зажмуривается. Всё идёт сладко да гладко. Не может так продолжаться слишком долго. Это будто затишье перед бурей, и от этого становится не по себе, пробирает до самых костей, заставляя крупно вздрогнуть.       — Кто открыл окно? — задавая вопрос в пустом кабинете, он устало посмотрел в сторону дёргающейся из-за ветра тонкой занавески. — Холодно.       Холодно от мысли, что скоро страшная тишина снимет маску и покажет своё изуродованное лицо реальности. Что будет, если Хосока выпишут? Об этом пока ещё никто не задумывался. Ведь его еще держат здесь, каждый день кормят пресной кашей на воде, а он и не жалуется, молча съедает и бежит к своей сладости, чьи губы вместо мёда, чьи стоны вместо лекарств, чьё сердцебиение с громким стуком заставляет растоптать собственными ногами прошлую жизнь и начать новую.       

***

      Очередная неделя проходит незаметно для тех, кто полностью зависит от ощущения чужого тепла под боком. Горячий поцелуй в макушку и лёгкие поглаживания по спине, а в ответ — крепкие объятия за талию и еле слышное сопение носиком куда-то в ребро. Воздух тяжело втягивают в себя, упиваясь запахом больничной футболки с родным ароматом желанного тела, затем так же с трудом выдыхают, прижимаясь лицом к груди как можно сильнее.       Не верит, что он рядом, живой, мягкий и уютный до невозможности, а его успокаивающая ладонь на спине — вовсе не разыгравшаяся фантазия. Боится, что уйдут, оставят одного в палате, перестанут любить и дарить такое жизненно необходимое тепло. Не просит, если ему ответят на вопрос, он и так до конца не может понять, что это всё не сон и не продолжение второй части кошмара.       За окном обещанный осенний дождь тарабанит со всей силы по всем поверхностям, с которыми встречается на пути, а запах хвойных деревьев лишь только усиливается, отчего в палате так хорошо и свежо, что не хочется никуда уходить. Даже нет желания, когда рядом спит горячее счастье, облепившее его с одной стороны и крепко держащее в своих маленьких ладошках.       Хосок аккуратно погладил Чимина рукой вдоль позвоночника и попытался сдержать смешок, когда парень смешно наморщил нос и сильнее прижался к нему. Казалось бы, куда ещё ближе, но тот будто желал слиться в единое целое с его телом. Чмокнув пепельную макушку, он прижался к ней своей щекой и постарался тоже заснуть, прикрыв глаза, но сон ни в какую не желал посещать его голову, заставляя смотреть в кромешную тьму. Тихо вздохнув и так и не придумав, чем же себя занять, пока любимый мирно сопел, он стал медленно поглаживать того по спине, замечая, как уголки медовых губ приподнялись в лёгкой улыбке.       Сердце отбивало спокойный ритм, почти попадая в такт дождю, который продлился недолго, уже постепенно затихая. Комната была полна разными звуками природы, и они совершенно не мешали мыслям собраться в кучку, обсуждая друг с другом как сейчас хорошо. Ведь это была такая приятная правда, что хотелось кричать на каждом углу про чувства, про любовь, про обретение счастья.       Он давно не помнит, когда в последний раз ломка посещала его, да и не хочет вспоминать. Смысл? Мозг запоминает хорошее, плохое же выкидывает за пределы сознания, но тщательно отсортировывает все, что хранит, прежде чем отказаться от пусть и плохого, однако опыта. Лишь тех, что были особенно сильными плохишами, он оставляет для примера, чтобы потом можно было поиздеваться над душой.       Цвет кожи наконец-то приобрел здоровый оттенок, тем самым Хосок избавился от комплекса «мёртвого тела». Температура тела перестала колебаться от низкой до высокой, давая парню почувствовать себя живым человеком с достаточно горячими руками, что выяснилось совсем скоро. Синяки под глазами уменьшились, чересчур острая линия челюсти смягчилась, а лицо чуть поправилось, хотя, судя по тому, как тут кормили, это вообще можно было списать на чудо. В голове больше не было навязчивых мыслей принять таблетку «хорошего» лекарства. Он излечился, но всё ещё не до конца, потому что иногда кошмары наведывались и язык по привычке начинал метаться по губам.       Это всё терпимо, и не так страшны побочные эффекты отказа от наркотиков, как факт того, что его новый лечащий врач — Ким Намджун — намекает на скорое воссоединение с семьёй. Здесь, в психбольнице, или же за её стенами?       На немой вопрос ему не отвечают, лишь пожимают плечами и хлопают по коленке, где на розовой коже намечается огромный синяк из-за падения, произошедшего, когда он догонял Чимина в коридоре. Мимолётное воспоминание того дня проносится в голове с отчётливой вспышкой боли, будто снова упал, а он только чуть ухмыляется. Тогда пепельная макушка отдалялась куда-то в глубь длинного и страшного коридора, не обращая внимания, что его, вообще-то, звали, но потом вдруг на ходу развернулся, высунул язык и прокричал, убегая «Попробуй догони!». Теперь это выражение растолковывается совершенно по-другому.       Хосок, попробуй догони, когда я отдаляюсь от тебя не по своей воле!       Ну же, догони меня, поймай меня, поцелуй меня!       Ты будешь так далеко, а я тут совершенно один.       Хосок, не бросай меня, попробуй догони!       — Солнце, ты чего не спишь? — хриплый ото сна голос вырывает его из раздумий и заставляет улыбнуться, чтобы показать, что всё хорошо, когда на него смотрят блестящие глаза.       — Спи, я просто не могу уснуть, — поцеловав Чимина в лоб, Хосок обнимает его так, будто боится, что тот растворится и исчезнет. Нежно прижимает его голову рукой к груди и нервно прикусывает нижнюю губу.       — Тебя что-то беспокоит, колись, — шепот в футболку, которая не могла не пропустить горячее дыхание сквозь себя, специально принуждая парня ощутить, как обожгло место чуть выше ореола соска.       — Ты спрашивал как-то, будем ли мы вместе навсегда… — замолчав, он прислушался к своим обострённым до предела чувствам, стараясь уловить хоть малейшее изменение в настроении Чимина, однако ничего не произошло, кроме того, что пухлые губы приложились к пульсирующей венке на шее. — Мы же навсегда будем вместе, да?       «Я не могу прямо в лоб рассказать свои предположения насчёт скорой выписки и того, что мне уже намекали на это. Он не так поймёт меня».       — Глупое Солнце, глупый Хосок, я тебя никому не отдам и никогда не отпущу, — лизнув соблазнительную жилку, парень прошёлся кончиком языка до самого подбородка Хосока и остановился. — Не смей меня бросать.       Кровать скрипнула, и атмосфера в комнате приобрела совершенно новые оттенки. Желание, похоть, страсть — всё смешалось в единый глоток воздуха, который был так важен для обоих, отчего они готовы были сорвать предохранители и дать своей крыше окончательно слететь с каркаса.       Долгий и тягучий, словно патока, поцелуй, сладкий и горячий, словно раскалённый уголь. Губы приминали чужие, клыки пробовали на вкус мягкую кожицу, языки нежно соприкасались. С каждым втягиванием носом воздуха хотелось стонать, а с каждым случайным или, может, специальным покачиванием бёдер взад-вперёд по паху хотелось зажмуриться до ярких звёздочек в глазах.       Эта реальность вкуснее будущего, слаще настоящего и с каплей привкуса железа прошлого. Нижняя губа всё-таки прокушена, но Хосок не собирается концентрировать внимание именно на этой приятной боли, когда кислорода катастрофически не хватает и лёгкие из последних сил выдавливают из себя его драгоценные остатки.       Щёки взяты в плен теплыми ладошками, затем секунда на то, чтобы оторваться от медовой тюрьмы, жадно сделать вдох, чувствуя, как голова начинает кружиться. Становится душно и тесно, мысли вытесняют друг друга за борт, предлагая всё более и более интересные идеи того, что же делать дальше. Время поджимает, скоро кто-то обязательно войдёт в палату, потому что уже слышны чьи-то шаги.       Хочется его до одури.       Хочется его объятий до чёртиков.       Хочется его никогда не отпускать до самого конца.       Он его счастье, он его желанное лекарство, он его навсегда.       Если задаться вопросом, кто же чем болен, то Хосок желал бы, чтобы Чимин болел лишь только им.       — Болей лишь только мною.       — Я и так бесповоротно влюблен и болен тобою, — горячие губы приложились ко лбу, аккуратно подарили поцелуй, и это заставило парня прикрыть в наслаждении глаза. Всё прекрасно, да, именно прекрасно.