Шанс на Искупление 2

Проснулся он внезапно. Ощущение было такое, будто в сердце его кольнула очень тонкая и острая игла. Ольгерд поморгал, пытаясь разглядеть хоть что-нибудь в окружающей его непроницаемой черноте, но безуспешно. Несмотря на туман в голове, он помнил, что засыпал при свете - а значит, либо шар, заменяющий ему светильник, имел ограниченный срок годности, либо так захотелось о’Диму. Почему ему так захотелось – уже другой вопрос. У Ольгерда на него имелось с десяток ответов, ни один из которых не обнадеживал. На душе было тревожно, что, в принципе, не особо удивляло, учитывая, где именно он находился. Однако чувство отличалось от того, что он испытывал во время вынужденного общения с Господином Зеркало. У этой тревоги был другой источник. Он полежал какое-то время, глядя туда, где предположительно находился потолок и слушая резкие, неровные удары своего сердца. Тревога не унималась. Более того, к ней добавился странный зуд в кончиках пальцев – не особо сильный, но достаточно раздражающий и дающий понять, что заснуть обратно уже не получится. Ольгерд сел, коснувшись босыми ногами холодного пола. Кое-как нашарил завалившиеся под кровать сапоги, натянул их и все так же наощупь вышел в коридор. Во всем доме стояла мертвая тишина. В дальнем конце коридора тускло алело заколоченное окно, у подножия которого танцевали похожие на щупальца тени. Он немного постоял, разглядывая их хитросплетения, а потом, словно в трансе, двинулся к еле различимому в темноте силуэту лестницы и начал спускаться, виток за витком, по привычке считая ступени. Он не удивился, когда увидел, что дверь в комнату, где он в последний раз говорил с о’Димом, была приоткрыта. Из щели лился тускло-желтый свет. Повинуясь внутреннему порыву, он потянул дверь на себя и шагнул внутрь, близоруко щурясь. Комната изменилась. Стол исчез, зато прямо по центру появился огромный мольберт, бросающий на пол гротескную тень. Увидев его, Ольгерд замер. Сердце пропустило удар. Точно такой же когда-то стоял у них с Ирис в поместье. Он знал, что это не совпадение. Вместе с ужасом, внезапным, как тычок под дых, пришло странное удовлетворение. Так чесоточный больной безустанно скребет ногтями по зудящей коже, пока, наконец, не расковыряет все до крови. При виде мольберта душевные язвы тоже раскрылись и закровоточили, принося болезненное облегчение. Поселившаяся в нем с момента пробуждения тревога достигла пика и рассеялась, оставив после себя мокрый след. Словно кто-то сжалился и с размаху прихлопнул жирную пиявку, нагло присосавшуюся к его сердцу. Ольгерд подошел к единственному в комнате предмету. Двигался он неуверенно, словно мольберт мог вдруг сорваться с места и укусить его. А ведь он, бывало, говорил, что глупо бояться неодушевленных вещей. Говорил, что страх для слабаков и презирал тех, кто не стеснялся его демонстрировать. А теперь и сам едва ли не чурался собственной тени. Как же много убеждений он пересмотрел с тех пор… Задержав дыхание, Ольгерд протянул руку и коснулся чистого холста. Зуд в пальцах усилился, призывая его сделать хоть что-нибудь, как-то избавиться от этого назойливого чувства. Он огляделся, поискал глазами кисть или палитру. Ничего. Скрипнула дверь, а за ней и половицы, вторя неспешному ритму шагов. Ему не нужно было поднимать глаз, чтобы понять, кто решил к нему присоединиться. - Ты все-таки пришел, - сказал Господин Зеркало. - Да, - ответил Ольгерд. – Да, пришел. Шаги приблизились. Ольгерд подумал, что именно такой должна быть походка смерти – уверенной и тяжелой, чтобы каждый шаг отдавался в ушах похоронным перезвоном. Чтобы спирало дыхание во внезапно стиснутой невидимым обручем груди. - Что тебя гложет? Он заставил себя оторвать глаза от мольберта. - Проще было бы спросить, что меня не гложет. - Ты ведь пришел сюда не просто так. Полагаю, ты хочешь от чего-то избавиться. - С чего ты взял? - Ты не похож на лунатика, - заметил о’Дим. - Не имеешь привычки ходить во сне. Так что же это, Ольгерд? Что тебя мучает? Он отвел взгляд. Ему не нравилось слышать в чужом голосе намек на обеспокоенность. Все-таки o’Дим продолжал дразнить его, продолжал давить на больное, несмотря ни на какие просьбы или мольбы. - Какая разница? – Ольгерд усмехнулся. – Тебе ведь это только на руку. Чем больше я страдаю, тем лучше, разве нет? - Это Ирис? – перебил его о’Дим с непонятной ухмылкой. – Это о ней ты думаешь? Он сжал кулаки, восстанавливая сбившееся дыхание. Прилив негодования оказался слишком сильным, чтобы вот так сразу с ним справиться. - Хочешь сказать, мольберт появился здесь совершенно случайно? Улыбка Господина Зеркало не дрогнула. Шаг – и он оказался еще ближе. Встал возле Ольгерда, почти касаясь его плечом и разглядывая пустой пока холст. - Я ничего не хочу сказать, фон Эверек. А ты мог бы просто ответить на вопрос и не усугублять свое положение. - Да, я думаю о ней. О ком же еще? - Я ведь уже сказал, что она тебя простила. - Да, я помню. Но когда я смотрю на ту розу… - То что? Ольгерд повернул голову. О’Дим смотрел на него с тем же снисходительным участием, что ранее прозвучало в его голосе. Было неприятно, но больше никто не ответил бы на его вопрос. - Почему ты оставил ее мне? - Почему бы и нет? Не на все должна быть причина. К тому же, ты ведь сам попросил Геральта ее добыть. Что же он, зря старался? - Вот как. Ольгерд помолчал, раздумывая, стоит ли продолжать. Господин Зеркало не шелохнулся, застыв рядом с ним, словно статуя. - Наверное, глупо так говорить, но… Мне больно, о’Дим. Больно каждый раз, когда я на нее смотрю. Это даже хуже, чем когда ты насылал на меня те видения. Потому что, понимаешь, эта роза настоящая. Я даже вижу, где ее руки касались лепестков. Перед тем, как… - Перед тем, как она умерла, - закончил за него Господин Зеркало. – Из-за тебя. Ольгерд кивнул, не в силах говорить. Отчасти он был рад, что о’Дим сказал это за него. - Она тебя отпустила. Почему бы тебе не сделать то же самое? - Я не могу. - Можешь. Но тем не менее выбираешь держаться за нее, держаться за чувство вины. Сказать тебе, почему? Он едва услышал собственный голос. - Скажи. - Ты боишься. Вина, которую ты испытываешь – не что иное, как последняя ниточка, соединяющая тебя с прошлым. Отпустив ее, ты потеряешь и эту связь. Ольгерд не ответил. Не было нужды. О’Дим и так без труда читал в его сердце. В сердце, которое много лет проспало вынужденным сном и проснулось лишь для того, чтобы отстукивать ритмы страха и отчаяния. - Хочешь порисовать? – спросил Господин Зеркало. - Я уже сказал, что не умею. - Но хочешь, ведь так? Он облизал пересохшие губы. - Хочу. О’Дим улыбнулся, заходя ему за спину. - Я тебе помогу. Тяжелые руки легли ему на плечи. Он даже не вздрогнул. Утонул в желтушном мареве, разлитом по комнате. Холст притягивал взгляд, оставаясь единственным светлым пятном. Он вселял надежду, обещал избавление от боли. Пусть временное, пусть не до конца. - Дыши со мной. Вдох… Он втянул в себя воздух, подчиняясь обволакивающему его голосу. Руки о’Дима соскользнули ему на запястья, удерживая их мягкими обручами. Он не шелохнулся, замерев, задерживая дыхание. - Выдох. В голове сделалось по-тошнотворному легко. С макушки до пят его словно пронзило лучом света, ярким и беспощадным, ослепительным. Ольгерд выдохнул и зажмурился, не справляясь с новыми ощущениями. Как будто ему стало слишком тесно в собственном теле от хлынувшей в него энергии. Он только сейчас понял, насколько же неполноценным был все это время. Жалкий, валяющийся в пыли огрызок яблока, грезящий о том, как когда-то висел на ветке. Чужая ладонь накрыла его пальцы, заставляя сжать их вокруг чего-то. Он открыл глаза, увидев у себя в руке кисть из отполированного дерева. Точно такие же хранились у них дома, но он никогда к ним не прикасался. Ирис оберегала их с несвойственной ей ревностью. Ольгерд любил смотреть, как она работает. Позировать любил куда меньше, хоть поначалу она и просила его об этом довольно часто. Кисть в собственной руке казалась ему чем-то нелепым и чужеродным. Он вспомнил, как ее держала Ирис – легко и изящно, словно предмет был частью ее самой. У него так не получалось. Он держал кисть напряженно и с опаской, словно шею ядовитой змеи. - Расслабься, - сказал о’Дим у него за спиной. Дыхание, коснувшееся его уха, было холодным. От него несло мертвыми цветами и холодным камнем могильных плит. Ольгерд поежился. – Я поведу тебя. - Разве нам не нужны краски? Господин Зеркало усмехнулся. - Нет, Ольгерд, не нужны. Просто думай о ней. - Зачем? О’Дим не ответил, вместо этого направляя его руку к холсту плавным, уверенным движением. Ольгерд чувствовал, как его собственная рука дрожит, как немеют пальцы, сжимающие кисть. - Помнишь, какой она была в вашу первую встречу? Во что была одета? - Конечно, помню, - сказал он. – Черное платье и перчатки. Это было на выставке… В старой галерее в Оксенфурте. Я ведь и не собирался туда идти. Просто что-то екнуло в груди, когда я ее там увидел. Черное пятнышко среди сотни пестрых. - Может, это было предзнаменованием? - спросил Господин Зеркало. - Но могла ли она знать, что выйдет за человека, который заставит ее носить траур по отцу? Как забавно порой складывается жизнь. Внутренняя дрожь усилилась, но не коснулась сжимающей кисть руки. Ольгерд стоял неподвижно, стоял и слушал приглушенный, но четко различимый в тишине голос. Он говорил жестокие слова, но от того они не становились менее правдивыми. - Когда все изменилось? - О чем… - Все изменилось, когда ты стал слишком много от нее скрывать, верно? А вы ведь поклялись не держать никаких секретов друг от друга. - Некоторые вещи ей лучше было не знать. - Но она ведь и так знала обо мне. Вернее, догадывалась. А ты утаивал это от нее. Хранил, как страшную тайну. Зачем? Так ты сделал только хуже. - Я хотел ее защитить. - Разве я стал бы причинять ей вред? Нет, Ольгерд. Все было в твоих руках. И не стоит перекладывать ответственность на других. - Я перестал чувствовать… что-либо. - Ты потерял контроль. Спился. Ты был жалок. Потеря чувств была актом милосердия. Мой подарок тебе. Протест встал в горле плотным комком, к глазам подступили непрошенные слезы – но, не находя себе выхода, повернули вспять. Он смолчал, проглатывая бессмысленные оправдания, чувствуя, как их острые края дерут его изнутри. Все равно уже ничего не изменить. - Рисуй ее. Такой, какой хочешь запомнить. - А потом? - Откуда мне знать? Может, тебе станет легче. А может, и нет. Поживем – увидим, так? - Хорошо. Покажи, как надо. - Смотри. Кончик кисти коснулся холста, и его рука, направляемая о’Димом, с еле слышным шорохом прочертила первую линию. Одновременно с этим из груди словно вытянулся прозрачный отросток, соединяя его с холстом пульсирующей пуповиной. Ольгерд скривился, мгновенно напрягшись. По лицу заструился пот. - Что это такое? - Забыл предупредить, - хмыкнул Господин Зеркало ему на ухо. – Продолжай, прошу тебя. Сейчас нельзя останавливаться. И он отступил чуть дальше, уходя за границы зрения и осязания, предоставляя Ольгерду мнимую свободу действий. Мнимую, потому что Ольгерд продолжал чувствовать на себе пронизывающий до костей взгляд. А сам он стоял, теперь уже в самом что ни на есть буквальном смысле приклеенный к мольберту, и кисть в руке вдруг показалась ему раскаленным куском железа. Только пальцы разжать никак не получалось. - Помнишь ее лицо? Рисуй его. Он помнил. Оно встало перед глазами, заполнило собой всю комнату, безупречно четкое, как отражение, как будто уже готовый портрет. Руки он больше не чувствовал. Она зажила собственной жизнью, транслируя рождающиеся в мозгу импульсы, воспроизводя невидимый пока образ. Он следил за этими бессмысленными движениями, а в ушах все громче звучал почти позабытый голос. - Боги… - прошептал он. - Что такое? - Я слышу ее, о’Дим… Я начинаю ее слышать. - Что ж, тогда слушай. Он не хотел этого. Слишком долго он отрекался от возможности что-либо чувствовать, слишком много времени прошло. Он не знал, выдержит ли, если старая рана снова раскроется. - Слушай ее, Ольгерд. Это ведь в последний раз. Улыбнись чуть шире. Нет, не так. Улыбнись, как когда папа согласился на нашу свадьбу. Ах, Ольгерд, ты безнадежен… Она смеется, глядя на его жалкие попытки выдавить улыбку. Но смех не помогает скрыть тревогу. Мы же обещали рассказывать друг другу все… Если бы он рассказал ей все, смог бы он ее уберечь? Тогда им владел мерзкий, подтачивающий его изнутри страх, медленно перерастающий в злость. Как будто все, что он когда-то в ней полюбил, вдруг отразилось в кривом зеркале, превратившись в полную свою противоположность. Еще недавно я хотела знать, что там, у тебя в голове. А теперь мне все равно, о чем ты думаешь и что чувствуешь. Он не хотел видеть то, что будет дальше, но его желания уже давно не брались в расчет. Лицо перед глазами начало меняться, приобретая новый, с недавних пор хорошо знакомый ему облик. Не поцелуешь невесту? Нет. Нет, только не сейчас. Прочь из моей головы. Прочь, прочь, прочь… - Слушай, Ольгерд, - голос Господина Зеркало доносился до него издалека, как будто из другой вселенной. - Ей тоже есть что тебе сказать. Он слушал, хоть это было и непросто. Долго молчал, дрожа, с головой погружаясь в трясину липкого страха, а потом открыл рот, с трудом выталкивая наружу слова: - Прости. Я люблю тебя. Сквозь транс Ольгерд почувствовал, как связывающая его с холстом пуповина натянулась, вытягивая что-то прямо у него из сердца. Будь он в обычном состоянии, боль скрутила бы его пополам. Но сейчас он едва обращал на нее внимание. Он продолжал водить кистью по холсту – все быстрее и быстрее, как одержимый. Хрусть. Словно треснула сухая ветка. И вместе с этим ушло тянущее чувство в груди. Он сморгнул застлавшую глаза пелену и увидел, как с холста на него смотрят глаза. В них не было цвета, но они были живыми. И это были, без сомнения, ее глаза. Он смотрел, не в силах поверить, что сотворила его рука. Четкий овал лица, обрамленный черными локонами. Уголки губ чуть изогнуты, придавая девушке на портрете загадочно-кокетливое выражение. Да, она была именно такой, какой он увидел ее в первый раз. Женщина-загадка. Не отвратительный призрак, явившийся доводить его до безумия. Его Ирис. Настоящая. Живая. Пальцы, наконец, разжались, роняя кисть. И мгновенно его отпустило. Словно бы холст вытянул из него всю боль, теперь поблескивающую взявшейся из ниоткуда черной тушью, впитав ее в себя и принеся облегчение. Он пошатнулся, но подступивший со спины Господин Зеркало без труда поддержал его. - Неплохо, фон Эверек. Ты мог бы стать вполне себе художником. Кисейные барышни на твоих выставках заливались бы слезами. А коллекционеры выворачивали бы кошельки наизнанку. Можно назвать картину «Примирение». Как тебе? - Ты был прав, - сказал Ольгерд. - Мне стало легче. - Я предрекал любой исход. Это всего лишь один из вариантов. Но знаешь, я рад, что все повернулось именно так. Нет зрелища более унылого, чем страдающий по усопшей жене супруг. Право, было куда веселее, когда ты ее боялся. - Это было подло с твоей стороны. - Благодарю. Повисла неловкая пауза, во время которой Ольгерд попытался сообразить, можно ли считать только что прозвучавший обмен фразами за шутливую перепалку, и если так, то насколько далеко уехал его рассудок. О’Дим хмыкнул и, наконец, вышел у него из-за спины. - Ты можешь побыть здесь еще какое-то время, - сказал он, поставив на пол песочные часы. – Поговори с ней, если хочешь. Попрощайся. Потом выйди и закрой за собой дверь. Ты понял? - А картина? - Исчезнет. Он кивнул. Да, возможно, так будет лучше. Некоторым вещам просто не суждено оставаться живыми слишком долго. Он это осознавал очень хорошо. Чувствовал, что и сам скоро перестанет существовать. - Ольгерд. Он оторвался от картины, встречаясь взглядом с задержавшимся в дверях Господином Зеркало. - Не строй новых иллюзий. Оно того не стоит. И о’Дим ушел, оставив его гадать над смыслом этих слов.