Дело было в борделе...

— Где я? — омега вскочил как ошпаренный. Вокруг него было четыре белых стены, вернее три, четвёртая была деревянной. Кроме огромной кровати, там ещё висел дорогой телек на противоположной стене и стояли высокие торшеры на тонких белых ножках по обеим сторонам кровати. Другой мебели в комнате не имелось — типичное жильё богатого холостяка. Сагив Айкам, а это был именно он, крутясь на коленках и перебирая руками по постели, осмотрелся, дырочку в попе прострелило болью, — ох! — наработался же он вчера. На запястьях красные следы от верёвок, и член, который обычно чувствуешь только когда надо в туалет, тоже явно напоминал о себе неуместным сейчас возбуждением: «Течка? Неужели продолжается даже после всего, что было вчера?» Воспоминания о произошедшем набрасывались словно злобные псы в ночи и рвали сердце на маленькие кровавые кусочки. Его, связанного и распятого на кровати борделя, трахали разные альфы, сколько их было? Единственное, что помогало выдерживать сейчас кошмар в своей голове, этого чьи-то слова далёкие слова: «Мой омежечка… Никому не отдам… Истинный…» Сагив с ужасом думал, что эти слова привиделись ему в жарком беспамятстве течки или, может быть, были обращены кому-то ещё. Неужели тот ласковый и нежный альфа любит другого, этот редкий чудесный аромат будет сопровождать по жизни кого-то ещё. — Ты проснулся? Привет, малыш! — в дверях показался белый поварской колпак, потом сервировочная деревянная тележка на четырёх маленьких колёсиках, от которой разносились всякие приятные запахи. — Извини, не знаю, как тебя зовут. Я — Бен, можно Бенни. Омега молча разглядывал широкий разворот плеч высокого мужчины. — Видишь ли, извиняюсь, но ты — мой истинный омега. Я знаю, что положено медленно ухаживать за понравившимся мальчиком: приглашать его на свидания, дарить цветы и шоколадки… Сагив молчал. Видя эту отрешенность, Бен печально продолжил: — Но я нашел тебя и никому не отдам. Ты мой, извини! Рассказ альфы прошёл в полном молчании, Сагив и ухом не повёл, ни когда Бен говорил про свою полную трансформу, ни когда объяснял, что не контролируется себя в сексе и всегда обращается в ужасного черного волка. Ни когда обещал всё на свете и извинялся за вчерашнее…. Больше часа один сплошной монолог. Альфа понимал, что не может удерживать своего омегу насильно. Что если тот только попросит, сейчас же вернёт его родителям, кто же захочет такого «истинного» зверя, вот и омежка пришибленно молчит. А потом вдруг: — Ты так нежно лизал мне дырочку, будучи волком, можно сейчас так же полизать? Там неприятно, немного жжёт… Вместо ответа счастливый Бен споро отодвинул никому ненужный завтрак и уже переворачивал смеющегося омежку попой к верху. — Зря вы его жалеете, мистер Бэрэр, он может полежать и в лазарете, — начал в тысячный раз Чалдон. — Я жалею только о том, что не сразу понял, что влюбился в него с первого взгляда, — ответил Бальтазар. — Сэр! — пауза затянулась. — Но вы же не собираетесь его выкупать? Он же… — Выкупить… Да, его надо выкупить, отличная идея, Чалдон, большое спасибо, — и управляющий резко свернул из общего коридора в свой кабинет. Альфа тихо выругался. Вместо того чтобы отговорить Б.Б., он сам и подкинул ему эту дурацкую идею, чудовищно дурацкую идею. Шлюхи бывшими не бывают, они навсегда остаются продажными или готовыми к продаже всего святого, если только у шлюх может быть что-то «святое». Такой участи альфа явно не желал своему уважаемому начальнику. Но беты, они такие беты, совсем не разбираются в людях… А кое-кто этим пользуется, так же хорошо, как и своим смазливым личиком с копной черных вьющихся спиральками волос… — Сэр, это Бальтазар Бэрэр… — Я тебя узнал Бальтазар, что-то случилось с моим борделем? Кстати, как он там называется? — «Лорд», сэр! — Бальтазар тяжело вздохнул — никогда за двадцать прошедших лет он ни о чем не просил главного босса — и продолжил: — С ним всё хорошо, прибыли только растут… — Тогда почему у тебя такой печальный голос? И ты никогда раньше сам мне не звонил? — У меня к вам просьба, сэр. — Говори, что! Тебе, Бальтазар, всё что угодно. — Сэр, я хочу выкупить одного из ваших омег. — Зачем тебе старая шлюшка, Бальтазар? Захотел женится на старости лет, Кобылина? — саркастический смех с той стороны трубки. — Возьми моего младшего сына-омегу Аквилона. Я даю за него бордель. Можно и «Лорд». — Нет, сэр, спасибо. Для меня это большая честь… Но я влюбился и хочу одного определённого омежку. — Ладно, сам потом пожалеешь. Моему Аквилону всего шестнадцать лет. Он молод, нетронут как свежий персик и так же молчалив. — Он ещё может встретить своего истинного альфу, — заметил с упрёком бета. — Я не собираюсь отдавать мои бордели всяким проходимцам, приятно пахнущим хвоей и морским бризом. Моего сына и его приданое нужно заслужить! — Конечно, сэр! — ответил Бэрэр, а сам подумал — хозяин борделей и к своим домашним омегам относится точно так же как второсортным шлюхам — покупает, продаёт… отпечаток профессии. — Сколько мне за него заплатить? — Бери так, Бальтазар. Для такого примерного работника как ты не жалко. — Сэр, он девственник, только первая течка прошла. — Мне всё равно, у меня такого добра по всей стране не меряно… Знаешь, сам заплати в кассу сколько захочешь… — чувствовалась, что разговор перестаёт интересовать по крайней мере одну из сторон. — Спасибо, сэр, сто тысяч, как всегда за новенького? — Бальтазар затаил дыхание. — Себе можешь сделать скидку, — но бизнесмен в большом боссе победил альтруиста, — а, впрочем, поступай как считаешь должным! — и связь неожиданно прервалась. Управляющий встал и отправился к своему мальчику, такому любимому, долгожданному и уже точно полностью своему. — Малышик, что грустишь? — спросил Бальтазар, входя в спальню и видя Мипиэля уже полностью поправившегося, но всё ещё проводящего день полностью голым в постели. — Нет, мистер Бэрэр, всё хорошо! — вымученная улыбка, человека, восходящего на эшафот. — Я чувствую себя уже лучше, могу вернуться на работу… Выглядел омега печальным, несчастным, в шаге от депрессии, заканчивающейся самоубийством: — Я всё понимаю, вы не можете держать меня тут вечно — вам влетит от вашего босса. Ещё небось Чалдон наябедничает, что вы меня прикрываете и у вас будут неприятности… Я знаю, если бы вы могли вы бы спасли меня, но вы не можете… — Хватит, малышик, — Бальтазар прервал нытьё, угрожающее превратиться в бесконечное, сел на кровать. — Тебе никуда уходить не надо, ты здесь больше не работаешь, ты — мой омега. Просто мой, я тебя выкупил! Резко покрасневшее чудо перестало дышать, глаза открылись так широко, что угрожали вообще выпасть из орбит: — А-а-а, спасибо, сэр! Я вам всё отработаю, всегда, сейчас же, совсем… Бальтазар прервал горячечную речь омеги одним жестом руки, как отрезал: — Ползи сюда, будем целоваться и отмечать твоё освобождение и моё счастье!