Лимит ненависти

Медленно светлеющее золотистое солнце поднималось над горизонтом, заливая своими лучами аккуратную, заросшую вязами улочку. Розоватый свет проник и в окна небольшого белого домика с красной крышей, освещая уютную спальню на втором этаже, кровать с горой мелких подушек и сбившимся одеялом и высовывающуюся из-под него голую пятку. Девушка, спящая на кровати, что-то тихо пробормотала во сне и повернулась на другой бок, втянув ногу под одеяло. — Поднимайся! Просыпайся! Умывайся! Одевайся! На работу собирайся! Выпей кофе! Скушай яйца! — дебильным голосом истошно заорал здоровенный будильник, громко дребезжа и подпрыгивая на прикроватной тумбочке. — Мерлин… Из-под одеяла вынырнула тонкая белая рука и с размаху треснула по голосящему агрегату, вторая же сбросила одеяло, явив миру заспанную хозяйку с густыми, каштановыми кудрями. Девушка на автомате поднялась, садясь в кровати, тряхнула волосами и только тогда открыла глаза. — Ты подкрепись-пись-пись! Ты подбодрись-дрись-дрись… — замолчав на мгновение, вновь заверещал будильник, перескочив от удара на другой режим. — Да заткнись! — рявкнула девушка, награждая добросовестного побудчика вторым ударом, и сама же засмеялась удачно образовавшейся рифме. Гермиона Грейнджер, героиня войны и по совместительству целитель больницы Святого Мунго, спустила босые ноги с кровати, надела мягкие домашние тапочки и пошлепала в ванную. Ставший давно привычным холодный, почти ледяной душ быстро прогонял утреннюю сонливость, даря бодрость и свежесть. Завернувшись в большое пушистое полотенце, Гермиона вышла из ванной, взглянула на часы и ахнула от негодования. — Двадцать минут седьмого?!! Ты идиот! Вот выброшу на помойку, будешь знать! — пригрозила она будильнику, который в ответ насмешливо тренькнул. Угрозы отправить вредный аппарат по вонючему адресу она озвучивала уже не раз, прекрасно зная, что ни за что этого не сделает. Будильник был подарком близнецов на Рождество, последнее Рождество, что они встретили вместе; его отдал, хоть и с опозданием, Гермионе Джордж сразу после битвы. Уже пять лет этот будильник поднимал ее сначала на учебу, а после и на работу, хотя делал это так, как ему заблагорассудится. Будильник, как выяснилось, обладал мерзким характером и перенял некоторые привычки изобретателей. Вот уже три года, с момента поступления на работу в Мунго, Гермиона не меняла завод, стоящий на восемь часов, но аппарат будил ее то в пять, то в шесть, а однажды заголосил в полчетвертого. Хорошо хоть он никогда не орал позже нужного срока, и Гермиона ни разу не проспала на работу. Выбросить памятную вещь у нее не поднималась рука, и иногда Гермионе казалось, что и сам будильник знает об этом. Смерив напоследок изобретение нарочито сердитым взглядом, она приблизилась к зеркалу и, напевая, начала расчесывать вымытые волосы, с которых еще капала вода. Расческа зацепилась за прядь, вырвалась из рук и упала на пол, Гермиона нагнулась за ней и тут же наткнулась взглядом на высовывающийся из-под шкафа красный носок с золотыми снитчами. Хорошее настроение испарилось без следа. — Чтоб ты провалился, неряха чертов! — рявкнула она, подхватывая носок с пола. — Две ноги, а носков, как у сороконожки, полгода собираю, все никак собрать не могу! Чеканя шаг, Гермиона спустилась на первый этаж, добралась до кухни и, открыв мусорное ведро, со злостью швырнула туда находку. Ткнув пальцем в кнопку кофеварки, она вынула из кухонного шкафчика шоколадный батончик, развернула и откусила разом половину. Отчего-то шоколад всегда ее успокаивал, и сладкий лимит в ее холодильнике не заканчивался никогда. Полгода назад шоколадки в ее доме и вовсе торчали из всех щелей: они лежали на кухне, на столе в гостиной, наполняли ящики прикроватной тумбочки в спальне и вываливались из шкафчика в ванной, но постепенно Гермиона понемногу успокаивалась и запас медленно растаял. Однако шоколад и поныне, хоть и не в таких количествах, присутствовал в ее жизни. С окончанием битвы на Гарри Поттера и его друзей разом свалилась слава и благополучие. Газеты трубили на все лады историю последнего сражения, не всегда достоверную, всем троим были выплачены крупные суммы денег и вручены Ордены Мерлина первой степени. На свою долю награды Гермиона купила тот самый дом, где проживала и поныне, хотя Рон был очень недоволен этим, утверждая, что лучше было бы поселиться в Норе и жить одной семьей. Гермиона не имела ничего против жизни вместе, но на тот момент она не могла себя заставить поселиться в Норе. После гибели Фреда атмосфера в доме Уизли неуловимо изменилась. Гермиона была бы счастлива стать частью огромной семьи Уизли, той семьи, которую она полюбила всей душой за годы обучения в Хогвартсе, и отдала бы все на свете, лишь бы она оставалась прежней: близнецы, устраивающие кавардак в своей комнате, гоняющая их миссис Уизли, недовольно покрикивающий Перси, Рон с его квиддичными журналами, добрая и скромная Джинни… Из всего того, к чему она успела привыкнуть, остались только журналы Рона, даже сам он изменился до неузнаваемости. Порой Гермионе казалось, что случись такая беда с любым другим из детей Уизли, Молли было бы легче справиться с потерей. Не потому, что остальных она любила меньше, просто можно было не видеть Билла или Рона и думать, что он просто вышел на пару минут, но вот видеть Джорджа в одиночестве и каждый раз знать, что это неправильно, что рядом с ним должен быть другой, точно такой же… Все выжившие Пожиратели отправились в Азкабан, кроме одного, попавшего в больницу. Нарцисса и Драко, не пожелавший выдать ребят отцу в Малфой-меноре, были оправданы благодаря показаниям Гарри. Люциус угодил в тюрьму, но ненадолго. Неделю спустя после победы Гарри, Рон и Гермиона разбирали на Гриммо вещи Сириуса, когда в гостиной внезапно возникла вышедшая из камина Нарцисса. Она попросила позволения поговорить с Гарри наедине, Рон и Гермиона вышли. Они не знали, о чем разговаривал Гарри с миссис Малфой, но спустя полчаса Поттер заглянул на кухню, где они сидели, и предложил продолжить, а через три дня Люциуса выпустили из тюрьмы. Еще через месяц началось восстановление Хогвартса, в котором большинство выживших в битве пожелали принять участие. К тому времени первая любовная эйфория Гермионы прошла, и она принялась осматриваться по сторонам. Первое, что она увидела, повергло ее в ступор. Она долго не хотела признаваться самой себе, что ей не чудятся странные взгляды Гарри, скользящие время от времени по рельефным плечам Драко, по отросшим, выгоревшим на солнце волосам, по тонкой полоске белой кожи между джинсами и загорелой спиной, мелькавшей, когда тот наклонялся. Гермиона никак не решалась озвучить Гарри свои подозрения, но, видимо, не она одна обращала на друга столь пристальное внимание. Однажды вечером Джинни закатила истерику прямо за ужином в Большом зале, обвинив Поттера как раз в том, в чем так и не решилась Гермиона. Тот, к огромному удивлению друзей, не стал ей возражать, и младшая Уизли покинула замок на следующий же день, не забыв на прощание наградить Гарри несколькими неприятными эпитетами. Малфой же, как ни странно, ничем не выказал обиды или удивления, а потом Гермиона начала все чаще видеть их вместе. Она не пыталась вразумить друга, просто не имела на это права, считая, что Гарри заслужил счастье, в каком бы изощренном виде не преподнесла его судьба. Тот наслаждался сложившимися отношениями, хотя Гермиона сильно сомневалась, что то, что между ними происходило, вообще можно было так назвать. Малфой и Поттер были полярно разными, совершенно не похожими друг на друга, что то и дело выливалось в ссоры и бесконечные стычки. Драко носил строгие костюмы и белые рубашки, Гарри — джинсы и просторные футболки; Драко пил утром зеленый чай с молоком, Гарри — черный кофе; Драко читал за завтраком «Ежедневный пророк», Гарри — «Квиддичный вестник»; на вечеринках Драко как утонченный аристократ медленно потягивал коньяк из пузатого бокала, а Гарри надирался огневиски, и так во всем. Они ругались друг с другом, обвиняя во всех смертных грехах, а через минуту целовались взасос, схватывались врукопашную, не придя к единому мнению в выборе цвета галстука, а следом смазывали друг другу синяки Заживляющей мазью, швырялись предметами и тут же трахались… Гарри мечтал о семье вместе с Драко, Малфой же не мечтал ни о чем. Он уходил навсегда минимум четыре раза в неделю, а Гарри приходил к Гермионе за утешением, но уже спустя десять минут мчался в магазин за подарком, где сталкивался с Драко, выбирающим ему бриллиантовые запонки. Очень переживающая за Гарри Гермиона давно перестала обращать внимание на поттеровское хныканье и махнула рукой, просто находя нужные слова в очередной критический момент. Они жили каждый день, как на вулкане, но по прошествии пяти лет со дня победы все еще были вместе. Гарри и Рон поступили в школу авроров, как и планировали, Гермиона выбрала ту профессию, к которой всегда и лежала душа — колдомедицину. Малфой же неожиданно выяснил, что магловский бизнес приносит гораздо лучший доход, чем отбивание поклонов министру магии, и открыл салон по продаже автомобилей. В отличие от Гарри, у Гермионы с личной жизнью установился полный порядок. Они с Роном поселились в купленном ею доме, обустроили его и зажили мирно и дружно. Пылкая страсть как-то быстро угасла, их будни начали напоминать спокойную, семейную жизнь, но Гермиона, хоть и скучала по тем сумасшествиям, что творил для нее влюбленный Рон, старалась убедить себя, что все семейные пары живут именно так. Горячие чувства со временем проходят, сменяясь крепкой дружбой, заботой и надежной стабильностью. Даже тот факт, что Рон стал все реже проявлять к ней интерес в постели, не слишком расстроил. Она так и не смогла поймать то чувство, чтобы «аж башню снесло», как рассказывали на редких девичниках подружки, а стало быть, не много и потеряла. Иногда она пыталась проанализировать, где именно ошиблась и что упустила в их отношениях, когда привычный мир треснул пополам. Как она ни пыталась, так и не сумела отыскать настолько серьезной ошибки, за которую могла бы заслужить подобное. Это произошло в их пятую годовщину. Сейчас Гермиона тихо радовалась, что они с Роном так и не успели оформить отношения. В тот день она решила сделать ему сюрприз. У Рона был выходной, и Гермиона хотела провести его вместе с любимым, потому зашла на работу и отпросилась на денек, затем обежала несколько магазинов, чтобы приготовить Рону праздничный ужин. Когда она вошла в дом, обвешанная пакетами, в глаза тут же бросились туфли на высоченной шпильке, каких у нее никогда не было, рядом валялась сумочка, а на полочке возле зеркала стоял прозрачный тюбик ядовито-розовой помады. Со второго этажа доносились девичье хихиканье и непонятная возня. Сгрузив пакеты у двери, Гермиона стала подниматься по лестнице, усиленно пытаясь убедить себя, что кто-то из знакомых просто зашел к ним в гости. Дверь в спальню была приоткрыта, она толкнула ее, и та распахнулась, даже не скрипнув. Они лежали на кровати. Рон и девица, чьи белокурые волосы разметались по постели, лицо ее загораживала голова Уизли, усиленно работающего бедрами. Внутри Гермионы что-то екнуло и оборвалось. — О, да… — стонала девица, оставляя на спине Рона багровые отметины от своих когтей, — да… Еще, Рон, пожалуйста… Это прекрасно… Несмотря на шок, Гермиона весьма озадачилась подобным заявлением — сама она не сказала бы, что в этом есть что-то особо прекрасное, хотя, может, она просто избаловалась? Но основной шок ждал впереди. Девица повернула голову и Гермиона моментально узнала ее — Лаванда Браун, ее хогвартский кошмар. Внезапно она открыла полуприкрытые от восторга глаза и увидела Гермиону. Взвизгнув от неожиданности, она в ужасе подскочила, Рон удивленно взглянул, и она быстро шепнула что-то ему на ухо. Тот обернулся и резво скатился с Лаванды, но Гермиона уже шагала вниз по лестнице. Рон, успевший накинуть халат, нашел ее на кухне через минуту. — Гермиона! — багровея от стыда, пробормотал он, пытаясь подойти к ней, но та молниеносно отскочила в сторону. Рон замер, не делая больше попыток приблизиться. — Что ты здесь делаешь? — Нет, это ты что здесь делаешь? — спросила Гермиона, удивляя саму себя своим спокойствием. — Я пришла к себе домой. — Ты ведь должна быть на работе, — с трудом выдавил тот. — Захотелось сделать тебе сюрприз к годовщине, — горько усмехнулась она, — но ты меня опередил. — Я могу объяснить, — отступив назад при виде ее лица, прошептал Рон. — Я и не сомневаюсь, но не стоит утруждаться, — Гермиона отвернулась к окну, потому что в глазах вдруг защипало. — Я больше не останусь с тобой в одном доме ни на секунду. — Гермиона… — у Рона от волнения сел голос, — прошу тебя, не уходи… — Да ты не спятил ли, Уизли? — рявкнула она, резко разворачиваясь к нему. — С какой стати ты решил, что я уйду? Это мой дом, забирай свою потаскуху и проваливай! Рон попытался возразить, но Гермиона выхватила палочку и тот вылетел из кухни, словно ошпаренный. Несколько минут со второго этажа доносилась возня, затем на лестнице раздались шаги и, наконец, хлопок входной двери. А потом наступила тишина. Только тогда Гермиона смогла отвернуться от окна, в которое она бездумно пялилась после побега Рона. Тишина наступила только в доме, в душе же все выворачивалось наизнанку. Пару часов она просидела в ступоре, затем потекли облегчающие слезы. И с тех пор для Гермионы больше не было «мы», осталось только «я». Последние полгода она пыталась научиться жить в наступившей тишине. Никто по утрам не напевал в ванной, отчаянно хрипя и фальшивя, никто не орал со второго этажа: «Ой, я опаздываю! Гермиона, где моя палочка (трусы-носки, брюки-рубашки, ремень-галстук, ботинки-кепка, ключи-бумажник, папки-документы, голова-жопа)?!!», никто не выхлебывал на бегу, одной ногой в ботинке, ее какао с кардамоном, которое она варила по утрам специально для себя, а воскресным утром капризное суфле не оседало в духовке от того, что во дворе кто-то со всей дури хлопнул дверцей машины. А может оттого, что оседать было нечему — сама Гермиона суфле терпеть не могла. Никто отныне не нарушал ее покой, и порой казалось, что и она сама тоже становится никем… Гермиона совсем не удивилась, когда через неделю после ухода Рона к ней домой потянулись визитеры. Гарри только спросил, что произошло — видимо, Рон не посчитал нужным рассказать другу правду — и, узнав в чем дело, молча обнял Гермиону, не сказав ни слова в защиту Уизли. А Малфой и вовсе впервые в жизни похвалил ее. Джинни же повела себя совершено иначе: стоило ей появиться на пороге дома Гермионы, та сразу поняла, что разговор будет долгим и первым делом развернула шоколадку. Не то что бы Гермиона ждала от Уизли сочувствия, но такое… Сначала Джинни обвинила подругу в том, что она слишком много времени отдавала работе, оттого Рон и отдалился от нее. Гермиона не стала уточнять, что он всегда возвращался домой позже нее, когда на столе уже ожидал горячий ужин. А когда она что-то все же возразила Джинни, та мигом заявила, что любящий человек может простить и понять любую совершенную ошибку. Какой-то частью себя Гермиона ее понимала — та до сих пор не смирилась с увлечением Гарри, надеясь, что однажды он одумается и вернется к ней, словно пять лет его связи с Малфоем, пусть и такой сумасбродной, совсем ничего не значили. Но потом вспомнила, как часто в последнее время Рон оставался дома под предлогом внезапно свалившихся выходных, и внутри нее закипела ярость. Разговор с Джинни окончился ссорой, та вылетела из дома, словно ошалевшая, и с тех пор Гермиона не видела ее. Только от Гарри она узнала, что Рон теперь живет с Лавандой. Когда становилось совсем невмоготу, Гермиона напоминала себе, что есть и другой выход — Австралия, где мирно и счастливо проживали ее родители. Она так и не решилась нарушить их покой, уговаривая себя, что еще может наступить такой момент, когда ничто больше не будет держать ее в Англии, а пока у нее есть любимая работа и друг, которому периодически надо вытирать сопельки. Но любые раны рано или поздно затягиваются, оставляя после себя лишь корявые шрамы. Постепенно боль предательства улеглась и в душе воцарилась тишина, подобная наступившей в доме с уходом Рона. Гермиона не могла утверждать, что рада ей, ведь порой приходило чувство, что жизнь превратилась в подобие кукольного театра, где каждый день похож на предыдущий, а все улыбки — нарисованные. Из раздумий ее вывел бой настенных часов, Гермиона машинально взглянула на них. Девять утра! Подскочив, она бросилась в спальню, молниеносно оделась и выбежала на улицу. Зайдя за дом, куда не выходили окна любопытных соседей, она аппарировала в переулок неподалеку от Святого Мунго. Ее небольшого опоздания не заметили, а впрочем, если бы и так, никто не посмел бы ее упрекнуть. Быстро поднявшись на лифте, Гермиона прошла до противоположного конца коридора и, взмахнув палочкой, сняла запирающие чары с двери, украшенной табличкой «Гермиона Грейнджер, заведующая отделением по устранению магических проклятий». Вспомнив, что так и не успела позавтракать, она включила кофеварку и вынула из сумочки дежурную шоколадку. Воспоминания растревожили душу, а шоколад врачевал невидимые раны как нельзя лучше. Сегодняшний день обещает быть спокойным: отделение почти пустует, пара идиотов, решивших подшутить друг над другом, да вечная Гермионина кабала — пациентка, находящаяся в магической коме с самого дня победы. Иной раз Гермиона спрашивала себя, хочет ли она, чтобы коматозница очнулась, и каждый раз давала новый ответ на сей вопрос. Не успела Гермиона разинуть рот на батончик со сливочной начинкой, как в коридоре раздались торопливые шаги, а через пару секунд в кабинет без стука влетела молоденькая медсестра. Лицо ее было взволновано до крайности. — Что такое, Эмили? — напряглась Гермиона, откладывая шоколадку. — Мисс Грейнджер, она очнулась! — выкрикнула запыхавшаяся девушка. — Что?!! — Гермиона медленно поднялась со стула. — Но… Как это произошло? — Я случайно, — заныла девчонка, с испугом глядя на начальницу, — поливала цветы на подоконнике в палате, и уронила на нее лейку с водой! — И как она? — настороженно спросила Гермиона. — Речь в порядке, но руки двигаются плохо, — пустилась в объяснения Эмили, — а на ноги она еще не пробовала вставать. — Ты ее закрыла? — спросила Гермиона, быстро надевая белый халат и меняя уличные туфли на мягкие мокасины. — Нет, — покачала головой медсестра и в ужасе подскочила, увидев взгляд заведующей. — Эмили! Ты что натворила?!! Забыла правила? — Гермиона вылетела из кабинета и помчалась по коридору, вынимая на ходу палочку. — Вот дурочка! Дверь восьмой палаты была слегка приоткрыта, сквозь щелку виднелась лежащая на кровати бывшая коматозница. Гермиона вздохнула с облегчением, набрала в грудь воздуха и вошла внутрь. Лицо пациентки исказила презрительная гримаса. — Грязнокровка! Какая встреча! — зло сказала она, окидывая взглядом белый халат. — Боюсь, я могу пожалеть, что пришла в себя. — Боюсь, что я тоже, — холодно ответила Гермиона. — С возвращением, мадам Лестрейндж.