Лимит ненависти

Гермиона ударилась головой — и сознание поплыло, сразу зашумело в ушах... Она ощутила боль в разбитом во время аварии затылке, а потом все чувства пропали, оставив лишь жадное, первобытное желание дышать. Она отпустила рукоятку ножа и схватила руки Лялински. — Гадина! Что ты сделала с Рори? Где мальчики? Лялински, от которой несло грязным телом и ненавистью, накрыла пухлой ладонью лицо Гермионы, вдавливая ее голову в стену. Затылок вновь отозвался болью, а от острого запаха лекарств и крови, источаемого пальцами медсестры, выпитое на заправке молоко поползло вверх по пищеводу. Гермиона извернулась — и палец Лялински оказался меж ее губ. Не мешкая, Грейнджер сомкнула зубы на холодной, мясистой плоти, вложив все силы, сжала... — Тва-а-арь!!! Яростный пронзительный рев едва не контузил Гермиону, в рот брызнула тонкая струйка теплой крови — но она вгрызалась в палец, ощущая, как ее голову медленно покидает туман. Отчаянно воя и дергаясь, Лялински стиснула горло Грейнджер, но та надавила сильней... Раздался хруст — и Гермиона захлебнулась кровью. Рев перешел в скулящий, жалобный визг, медсестра отскочила, воя и баюкая на груди покалеченную руку. Кровь забрызгала белый халат — идеально белый, что было странно, учитывая все события этой страшной ночи — и Гермиона, жадно хватая кислород горящими легкими, с какой-то отстраненностью подумала, что Лялински просто переоделась. Гермиона выронила изо рта оторванный палец: он упал на пол, пухлый и белый, похожий на свиную сосиску, из тех, что когда-то покупали своему псу маггловские соседи Гермионы. Кровь полилась в горло и таки встретилась с молоком: Гермиона даже не успела отвернуться — рвота фонтаном вырвалась из нее, серой, кислопахнущей жидкостью плеснула на пол, долетев отдельными брызгами до халата Лялински. — Дрянь!!! Тебе конец! Пока жертва пыталась отдышаться, медсестра уже справилась с первым шоком и бросилась к ней, но Гермиона отпрянула. Лялински, пошатываясь от боли, привалилась к стене, горящими от гнева глазами наблюдая за ней — тучная грудь вздымалась от сбившегося дыхания, на пол капля за каплей падала кровь. Гермиона попятилась в направлении лестницы, продолжая наблюдать за Лялински. — Я убью тебя… — сипя, словно была больна простудой, простонала та, прижимая к себе ладонь, где теперь не хватало одного из пальцев, — все равно убью, слышишь… Гермиона понимала — теперь та была ранена, а значит, уязвима, и потому боялась нападать на казавшуюся прежде слабой девушку. Сплюнув остатки рвоты — она не помнила, в какой момент этой ночи переступила через последние остатки воспитания — Гермиона развернулась и наступила на рукоятку брошенного ею топора. — Они уже, наверное, мертвы, — пробормотала Лялински, гадко усмехнувшись, — ты даже не представляешь, что Рори мог сделать с ними, и никогда не узнаешь… — Зато ты вполне можешь узнать, что я сделала с Рори, — в тон ей цинично ответила Гермиона, наклоняясь за топором. Она коснулась рукоятки, но поднять не успела — новый крик ярости за спиной застал ее врасплох. Лялински толкнула ее в стену, в которую Гермиона впечаталась лицом — по кафелю потекла струйка крови из ее уже разбитого носа — а медсестра, прижав локтем израненной руки ее шею, оттянула назад ее волосы, грозя сломать позвоночник. — Мерзавка! Где он? — ревела она, с силой удерживая соперницу на месте. — Что ты с ним сделала, потаскуха? Что ты сделала с мальчиком? Корбин убьет тебя… Нет, я сама тебя убью!!! Гермиона потянула нож из-за пояса, когда Лялински от ярости позабыла о последней осторожности — не глядела по сторонам, лишь злобно шипела ей в ухо. Замах — и заточенное лезвие, выдав блик от верхнего света, вонзилось в толстую ляжку медсестры, вспоров бедренную артерию. Лялински издала отчаянный крик и отпустила метнувшуюся в сторону Гермиону. Мгновенно позабыл о Рори, медсестра повалилась на пол, жалобно воя и не делая попыток вытащить из бедра нож. — Что ты сделала… — испуганно бормотала она, пытаясь перетянуть ногу поверх раны краем халата, — что ты сделала… нет… нет… не хочу… Ее руки тряслись, из-под ножа капельками вытекала яркая алая кровь, по перепуганному лицу Лялински, от страха позабывшей все ругательства, катились крупные слезы. Гермиона наклонилась и подняла топор, без тени эмоций глядя на дрожащую, всхлипывающую Лялински. Та проследила за рукой противницы, и глаза ее расширились в ужасе. — Нет, — она замотала головой, не спуская глаз с оружия Гермионы, — нет, пожалуйста… не надо, — она всхлипнула, — не трогай его… — Кого? — пробормотала обескураженная Гермиона. — Не трогай его, — в голосе Лялински зазвенело отчаяние, — он мой мальчик, мой сын… — Фрэнк… — Гермиона с трудом поняла, о чем ведет речь истекающая кровью медсестра, — ты больная… Фрэнк не твой сын, он не твой… Ты убила его маму и папу. — Он мой, — качая головой, безумным оскалом улыбнулась Лялински, — я его спасла… Смэл хотел убить его, и убил бы… Я спасла… Он мой. — Нет, — качнула головой Гермиона, — не твой. Фрэнк поедет со мной, у него будет нормальная семья. А ты здесь сдохнешь. Лялински отпустила рану и легла на пол, вздрагивая и икая от слез. Гермиона еще какое-то время смотрела, как из-под тела женщины медленно вытекает алая до боли в глазах лужа, а потом подняла голову и посмотрела на маленькую черную полусферу, висящую под потолком у двери, возле которой с равными промежутками мигал красный огонек. — Хочешь увидеть сына, Смэл? — она усмехнулась, понимая, что тот не может ее слышать. — Будь по-твоему… * * * Джордж в замешательстве еще раз проверил наложенные на часы матери чары. Работали они, судя по всему, по-прежнему без сбоев, но несколько часов ковыряния в их нутре так и не дали Джорджу ответа на самый главный вопрос — отчего стрелка Рона третий день указывала на смертельную опасность. Когда насмерть перепуганный Джордж выскочил из камина матери, увидев «подсказку» часов, та спокойно штопала прореху на брюках отца, а младший брат собирал дорожную сумку, готовясь в первую за год командировку. Рядом бегала сюсюкающая Лаванда, подавая «Бон-Бону» наглаженные рубашки. Растерянный Джордж перекинулся парой слов с Роном, выпил чаю с булочками, испеченными матерью, успокоил ее, вновь начавшую было плакать, и отбыл восвояси. Выяснив, что брату опасность не грозит, Джордж попытался починить часы, но те были исправны. Вконец замороченный, он открыл новую бутылку скотча и налил напиток в стакан, думая о том, как поговорить с Гарри до его отъезда. За лечение Джинни следовало заплатить уже на будущей неделе. Джордж устало закрыл глаза. — Бухаешь? Голос над ухом, заставший Джорджа врасплох, звенел как струна от несдерживаемой ярости, а через миг он повалился на пол от чудовищного удара наотмашь. Левая сторона лица загорелась, скотч выплеснулся на свитер Джорджа, частично попав ему в глаза. — Что за… — палочка лежала на столике, Джордж протер глаза, жестко щипавшие от выпивки, и с трудом разглядев визитера. — Теодор? Какого… — Она лежит в больнице! — нагрянувший словно цунами Нотт схватил Джорджа за воротник и посадил обратно в кресло, в лицо ему уперлась палочка Теодора. — Лежит там одна, искалеченная, из-за тебя, выродок… А он тут виски набирается! — Это скотч, — прохрипел Джордж, отпихивая от себя руки бывшего слизеринца.— Нотт, пошел к черту… Я делаю все, что могу… Что на тебя нашло? И как ты узнал, что Джинни в больнице? — Письмо пришло, — поостыв, Тео присел в кресло напротив, — я живу в маггловской части Лондона, не с родителями… Джинни написала вчера, соскучилась. Джорджу стало стыдно — он вспомнил, что был у сестры в последний раз пять дней назад. Ходил к матери на ужин в ее обличии, разбирал дела магазина, пытался занять денег у знакомых, ходил даже в Гринготтс… Все было тщетно. Он не смог собрать и половины суммы, которую магглы хотели за операцию. — Что между вами произошло? — налив себе из бутылки Джорджа, хмуро спросил Нотт. — Джинни ничего не сказала толком, — и рявкнул, увидев, как замялся Уизли, — отвечай, что ты сделал? Или мне спросить у твоей матери? — Нет! — Джордж вздрогнул, и это не укрылось от Теодора. — Мама ничего не знает… Она… не справится с таким потрясением… — Но как… — в замешательстве пробормотал Теодор. — Как вы умудрились такое скрыть? Джордж рассказал — вкратце, без особых подробностей. Рассказал и о предложении Люциуса, как приходил к Гарри просить денег… Словно нашел, наконец, кому может выговориться. Нотт мрачнел с каждой новой подробностью все больше, желваки на скулах напряглись от стиснутых под ними зубов. Лишь когда Джордж дошел до рассказа о командировке Рона в Америку, на лице Тео мелькнуло удивление. — Ты нашел деньги? — задал он в конце самый страшный для Джорджа вопрос. Тот поднялся, уже порядком набравшийся, стал наполнять бокал. Нотт, выпивший сущие пустяки, хмуро наблюдал за ним. — Уизли! — Теодор повысил голос, и тот, наконец, повернулся к нему. — Нет, — Джордж мотнул головой, — я не нашел денег, Тео. Я не знаю, где найти столько, не знаю, как мне быть… — он поставил бутылку, сел в кресло и заплакал, закрыв руками лицо, плечи его затряслись от едва сдерживаемых рыданий. — Господи, что мне делать… Она не будет ходить, никогда не будет… — он отнял руки от залитых слезами щек. — Никогда, слышишь?!! — в отчаянии выкрикнул он в лицо Нотта. — Она останется калекой из-за меня, из-за того, что я пытался поступить правильно… Думал, что правильно… Защищал Малфоя… Кричал на нее… Я кричал, Тео, — и она пострадала… Он разрыдался, словно маленький ребенок, не в силах больше выносить в одиночестве все происходящее с ним за последние недели. Больше всего он боялся за мать, боялся, что она может просто не перенести новой страшной вести. — О какой сумме идет речь? — нисколько не тронувшись отчаянием Джорджа, спросил Нотт. — Если перевести из маггловских фунтов… — от запнулся на пугающей цифре, — почти двадцать тысяч. Галлеонов. — Сколько из них ты собрал?— чуть переменившись в лице, спросил Тео. — Семь… — прошептал Джордж, — я смог найти только семь тысяч. — И все? — тихо и оттого страшно прошипел побелевший Нотт. — И вместо того, чтобы искать остальные, ты сидишь и бухаешь? А она там одна… Плачет от боли, потому что ты не оплатил ей даже лекарства… — Я не знаю, где найти еще,— пробормотал Джордж, качая головой, — я искал, где смог. Занял немного у друзей, выгреб все со счета… Хотел попросить у Гарри, но там Малфой… Даже волосы его мерзкие на мантию прилипли… — Драко или Люциуса? — тотчас спросил Нотт, глаза его расширились. — Старшего, — ответил Уизли. — У меня есть еще четыре тысячи галлеонов, — Тео налил скотч в свой бокал и сел в кресло, — и я знаю, где достать еще десять. — Что? — от этих слов Джордж моментально протрезвел. — Тео… Ты… спасешь ее, понимаешь? Я сделаю, все, что ты скажешь… — Сделаешь, — кивнул Нотт, отпивая из бокала, — у тебя нет выбора. Или Джинни по твоей милости навсегда останется в инвалидной коляске. — Нет-нет! — Джордж поспешно схватил его за руку. — Я все сделаю, мы вылечим Джинни, ведь так? Это для меня самое важное. — Да, — на лице Теодора появилась кривая слизеринская ухмылка, — иначе мне придется рассказать Молли, кто виноват в страданиях ее малышки Джинни… — Что я должен сделать? — севшим голосом спросил Джордж, полный дурных предчувствий. — Кто еще едет вместе с Роном? — задумчиво поинтересовался Нотт. — Рон мало говорил об этом, — покачал головой Уизли, — вроде там что-то секретное. Едет он и Гарри, кажется, все… Рон ни о ком больше не упоминал, не сказал даже, с какой целью они туда направляются. — Нужно, чтобы Драко поехал с ними, — ответил Нотт, — непременно. Есть возможность уговорить его? — Гарри уговорит, — пожал плечами Джордж, — они редко расстаются. Могу отправить им коробку конфет с чарами Привязки. Малфой не сможет обходиться без Гарри и поедет с ним хоть на край света. — На край не надо, — усмехнулся Нотт, — Саннидейла достаточно, — в его кармане раздался звук вибрации, и Теодор достал из кармана маггловский мобильник и поднес к уху, — Да? Тебя плохо слышно, Корбин. Это я, ТиДжей. * * * Щелк! Звук был ярким, музыкальным, но каким-то приглушенным, будто лошадь копытом по мостовой, как если бы гуляла в тумане… Драко часто удивлялся, как туман Лондона искажает окружающие звуки — приближает или отдаляет, делает звонкое глухим, а громкое тихим… Вот и эта лошадь, звякнувшая копытом в его голове, тоже бродила где-то в тумане… Далеко бродила, а потом подошла и звякнула… Внутренности сжались, и он явно ощущал, как трясутся поджилки, как если бы все печенки и селезенки разом скрутили в один тугой комок, а потом дергали, привязав веревочкой. Страх, какого Драко не испытал бы и за три Хогвартские битвы. Между ног стало мокро… и тут он понял, что все еще живой… Дуло пистолета, которое он до сих пор прижимал к виску, медленно нагревалось, и уже не пускало озноб по спине мелкими пульсирующими дорожками. Страх стал тупой, болезненный, отчаянный… он превращался в боль с каждым новым глотком воздуха. Драко открыл глаза. Он и впрямь напрудил в штаны — совсем чуть-чуть, мокрое пятно не больше пяти дюймов, но оттого не стало легче. Малфою было гадко, он стиснул зубы, чтобы не заплакать, глубоко и часто дыша. Обычно это позволяло справляться со слезами. Его все еще бил озноб, в голове бухало набатом, отдаваясь в уши, как при сильной простуде. Будь тут Гарри, он бы сейчас принес ему чай с пирожным, и украсил сладкое таблеточкой — да-да, Гермиона же выписала тебе таблетки, Драко! — как малышу, чтобы Малфой не капризничал. Драко всегда картинно бесился, что это глупо, и тупо, и смешно… Но всегда думал, что болеть намного приятнее, когда рядом был Поттер. Теперь его нет, и заботиться больше некому. Некому укрыть одеялом вечно ледяные — какой бы силы не был жар — ноги Малфоя. Некому прилепить таблетку на медовый мильфей. Да и сам этот сраный мильфей тоже купить будет некому… Поттер — вот он, он тут… Просто он… Драко взглянул в сторону кровати — и горло пересохло в тот же миг. Гарри изменил положение. Нет, он все еще лежал на кровати, но теперь Драко был совершенно уверен, что он лежал иначе. Лежал на боку, хотя Драко, перелезая через него, упал на пол, а потом укрыл его, лежащего на спине, драным одеялом. Одеяло теперь лежало на полу. А Гарри… повернулся на бок. Драко бросился к нему. Он все еще был холодным. Таким холодным, как и раньше, может, еще холоднее. Но тогда, почти раздавленный отчаянием и страхом, Драко забыл, как сильно горит он сам — Гарри не остывал, это температура самого Малфоя зашкалила все немыслимые пределы. Драко сглотнул, но комок так и остался стоять поперек горла. Он поднес ладонь к лицу Гарри — пальцы тряслись так сильно, что он задел его по носу — и затаил дыхание. Он замер так надолго, словно отдал Поттеру в долг все свои вздохи, держал на весу затекающую, дрожащую руку и ждал… ждал, будто приговоренный смертник, который попал в список на розыгрыш амнистии… А потом дрожащего пальца будто коснулся лепесток. — Гарри… — комок внутри горла соскользнул вниз, освобождая горло, слезы потекли сами собой, — Гарри, ты меня слышишь? Он хотел коснуться его лица и позвать, но заставил себя остановиться. Поттеру едва хватало сил делать слабые вздохи, и Драко не хотел отнимать у него последние ради слов, которые может сказать ему и потом. — Я чуть не умер, — прошептал он, садясь возле кровати и запуская пальцы в шевелюру, — я мог умереть… а ты жив… И это самое важное. Феномен произошедшего не отпускал Малфоя. Он явно помнил, что открывал барабан «беретты» и там оставался один патрон. Один точно. Он еще выкрутил его на сторону дула, чтобы быть готовым, если вернется Рори. Он держал его рядом, когда нянчил раненого Уизли… Наверное, пистолет упал, когда они задремали, и барабан сместился… Чертовски повезло. Драко подполз к брошенному пистолету, стараясь не задевать руку. Вытряхнув барабан, он удивленно уставился внутрь. Прокрутил, чтобы убедиться. Пуля исчезла. Ее не было в барабане — ни напротив ствола, ни рядом. Она не валялась рядом с Уизли, который так и сидел у стенки, свесив голову на грудь и сжимая кулаки. Глядя на Рона, Драко отчего-то стало больно, и он поспешно отвернулся. Добравшись до кровати, он сел на полу, укрыл пледом Гарри и набросил край себе на плечи. В виски било молотом, а зубы выбивали такую дробь, что Драко мог бы писать письма морзянкой, но теперь он ни о чем не хотел думать, просто надеялся, что эта дверь откроется, наконец, впуская внутрь Грейнджер с полицией. И желательно с хорошим врачом. Может, даже, совсем скоро. * * * Гермиона медленно толкнула дверь палаты и перешагнула порог, все еще держа топор в одной руке. С того момента, как она была тут в последний раз, почти ничего не изменилось — тот же операционный стол, капельница — хоть и пустая, папки с бумагами. Не было только столика с инструментами, и это было понятно — необходимость в них теперь отсутствовала. Гермиона приблизилась к столу и медленно подняла простыню, скрывающую лежащее на ней тело. Все провода и трубки были отсоединены, а шов даже кто-то зашил неаккуратными стежками. Гермиона подумала, что это был не Смэл. Она лежала такая красивая, будто ждущая принца Белоснежка, с белой и холодной, почти прозрачной от отсутствия румянца кожей, и лишь бескровные губы выдавали истинную природу ее «зачарованного» сна. Гермиона протянула руку и бережно поправила длинные светлые пряди, свисавшие вниз с металлической столешницы. — Прости меня, — Гермиона жалела, что она ее не слышит, и многое дала бы, чтобы отмотать время назад хоть немного, — пожалуйста, прости… Мне так жаль, Лаванда… Ей хватило слез, которые, казалось были выплаканы насухо за эту ночь. Они текли и текли, впитываясь в тонкую простыну, прикрывающую тело Лаванды. Гермиона зачем-то сложила ей руки на груди и снова укрыла простыней. Подумав, оставила лицо открытым. Покинув палату, она приблизилась к соседней двери и открыла ее. В уютной детской было все так же чистенько, только звуков погремушки, шума и смеха Гермиона не услышала. Полог на кроватке был плотно закрыт. Гермиона приблизилась и раздернула его. Мальчик был там. Он лежал в кроватке, укрытый одеялом, а в вену на одной из изуродованных рук была поставлена канюля капельницы, через которую теперь сквозь прозрачную трубочку подавалось лекарство. Ребенок не спал, он двигал глазами, а второй — не проколотой капельницей — теребил лежащего тут же плюшевого мишку. Гермиона протянула руку и уже взялась за провода, готовая вырвать их из капельницы, но зачем-то взглянула на ребенка. Тот улыбался, глядя на игрушку, а потом протянул руку Гермионе. Не понимая сама себя, та протянула руку навстречу и прикоснулась к холодной липкой ладошке. Джулиан улыбнулся. — Мой Мерлин… — прошептала она, — ты… тоже жертва… Джулиан возил пальцем ей по ладони, так долго, что она совсем ла, зачем пришла сюда. Очнулась она лишь когда обессиленный ребенок уснул, держа ее за палец. — Я заберу и тебя тоже, — пробормотала она, — подожди тут, ладно. Она укрыла его сбившимся одеяльцем и подложила мишку под бок. Гермиона вышла в коридор и посмотрела на прислоненный у двери топор, перепачканный кровью. Она помнила, что обещала привести Смэлу его сына. Спустя десять минут она поднималась на четвертый этаж, где в операционной ее ждала Беллатриса. Топор с мерзким металлическим гулом волочился за ней по бетонным ступеням, пересчитывая каждую с обереченным «дын». Во второй же руке пятнала пол кровавыми каплями более страшная ноша. Гермиона преодолела ступени, пересекла лестничную клетку и оказалась в самом начале коридора, залитого тусклым светом пары лампочек. Вокруг себя она снова видела призраков. Бледные, полупрозрачные, они наполняли коридор во всю его длину, глядя на Гермиону с каким-то требовательным прошением в глазах, терзаемые мукой и отчаянием невозможности покинуть эти стены. Гермиона не осуждала — она сегодня прошла все то же, что когда-то довелось им… С той лишь разницей, что им повезло меньше. Гермиона считала, что они имеют право просить ее об освобождении. Она шла медленно, вглядываясь в лица. Большинство из них она узнавала более или менее смутно, кого-то отчетливее — по фотографиям с розыска, виденных ею на столбах. Студенты стояли одной группой, ученые рассредоточились, а школьника Гермиона увидела только одного. Эрни стоял почти в самом центре коридора — одетый, с фотоаппаратом на шее — и разрезом от шеи до пупка. Он улыбнулся окровавленными губами и пожал плечами, словно говоря — ну что же, не повезло. У самого шкафчика со швабрами стояли молодожены, Гермиона узнала их сразу. Сара прижимала руку к животу, словно хотела почувствовать ребенка. Родители Фрэнка ждали Гермиону у самых дверей. Мать испуганно смотрела на нее, а отец указал пальцем в направлении операционной. Гермиона кивнула и, приблизившись, заглянула в маленькое застекленное окошечко на двери. Смэл стоял возле стола для вскрытия, задернутого со всех сторон занавеской. На столе явно угадывался чей-то силуэт. Гермиона дернулась было, но тут же увидела Беллу — та стояла на противоположном конце операционной, лицо в кровоподтеках, руки высоко заведены за голову и прикованы к металлической трубе — каждая по отдельности. В какой-то миг она повернула голову и увидела Гермиону. В глазах ее отразился страх. Она замотала головой, но Гермиона уже толкнула дверь. Доктор обернулся на звук и даже вздрогнул, увидев перепачканную кровью Гермиону, с содранным лицом и топором в одной руке. А в другой… — Ждал меня, Смэл? — Гермиона ступила внутрь, яростно сверкая глазами. — Ну встречай… Я и сынишку твоего прихватила! Гермиона размахнулась — и то, что она держала в руке, полетело к ногам Смэла. Что-то, принятое Беллатрисой за мяч, гулко ударилось о пол, забрызгав халат Смэла порцией бурых брызг, подскочило, прокатилось пару футов и, наконец, остановилось, сделав пару оборотов. Беллатриса ошарашенно посмотрела на Гермиону. И тут Смэл начал кричать. Страшно, яростно, отчаянно, неотрывно глядя в мертвые глаза своего сына. Друзья, выложила пока все что есть в наличии. Осталось не так много, выложу по мере написания. Хотелось бы услышать ваше мнение и какие-то информативный замечания