Чекистка

Наташе никогда не забыть проводы. Ранним февральским утром их вместе с Муркой отправили в прифронтовой госпиталь, дав время попрощаться с родными. Наташа вела себя сдержанно, как и её родители, а вот Мурка была взволнована, глотала и звуки, и целые слова. Её мать, забывшая свою слуховую трубку, не могла расслышать, что ей говорит Настя, и все звуки тонули в вокзальном гаме. Зато с младшими детьми Настя успела пообщаться. Те не хотели отпускать от себя свою любимицу — очень уж тепло Настя к ним относилась. Не то слово — заменила им няньку. — Что вы, родные, — ласково говорила Настя, — будет время — вернусь. Я не навсегда. Слушайтесь маму и не расстраивайте отца. И учитесь. И вот, звонок. Мурка-старшая стала тянуть детей за руки, мол, уходите, и те невольно отступили. Настя помахала им рукой и села рядом с подругой. Им повезло: сестра-начальница замолвила слово, и Мурку поставили работать вместе с Наташей — очень уж слаженно у них получалось работать в паре. Сойку ещё раньше отправили на юг, Заика пока в Твери, но и она скоро уедет. — Ленке бы черкануть пару строк, — вздохнула Настя, когда поезд тронулся, — что думаешь, Натка? — Как доедем, — вздохнула Наташа, — а куда везут — неясно… Кажется, и она загрустила. Как выяснилось позже, путь лежал в Прасныш. Работа в прифронтовом госпитале стала для Наташи тяжёлым испытанием. Она осунулась ещё больше, и когда заканчивалась её смена, с трудом ковыляла до кровати и падала без сил, забываясь тяжёлым сном. Зато Мурка, казалось, не замечала ничего. Она ела с отменным аппетитом, с удовольствием общалась с ранеными, чего не водилось за Наташей, для которой главным являлся долг. Стоило солдату спросонья начать дёргаться, Наташа тотчас прикрикивала: — Лежи спокойно! От природы Морда обладала тихим, едва слышным голосом, который она в принципе редко повышала, в чём опять же подражала родителям. Зато Машка, младшая сестра, была крикливой и эмоциональной особой. «Да, Машуня, тебя бы сюда на пару месяцев — быстро бы похудела, а то так уже вширь раздалась, что скоро в дверь не пролезешь», — думала иногда Наташа, перед сном, вспоминая свой родной дом, буквально «утонувший» в плюще по самый мезонин. В этом небольшом зелёном саду так любила гулять Машка. Она была славной девочкой, тянулась к старшей сестре, но как подросла, пошли склоки. Маша часто капризничала и упрямилась. Родителей она побаивалась, а вот сестру — нет. Мурка, слушая жалобы подруги на несносную Машку, лишь улыбалась и говорила, что та просто не так с ней общается, а с детьми надо быть ласковее, доброжелательнее, как это было в семье Мурки — младшие дети тянулись к Насте, любили её. За ужином иногда Настя с печальной улыбкой говорила: — Эх, как там наши малыши? Зацеловала бы их! Сейчас, когда под Праснышем наступило затишье, сёстры наконец-то почувствовали себя более-менее свободными. Наташа уже не валилась с ног по окончании смены, а Мурка даже порозовела. Во время очередного обхода, она зашла в одну из палат, где лежало четверо солдат. Двое уже могли двигаться, но остальные с трудом могли даже дышать и оставались в тяжёлом состоянии. Мурка давно уже знала их по именам: черноволосый крепыш, лежащий ближе всех к двери, это Степан Юрченко — токарь из Ставрополя, а вон тот долговязый жилистый парень, на вид едва ли старше самой Мурки, это Борис Янков. Его, нашпигованного осколками, принесли около двух недель назад. Парень едва дышал и долго был без сознания. Как только он очнулся, тотчас попытался дёрнуться, но почувствовав острую боль во всём теле, застонал. — Лежи спокойно! — первое, что услышал он от сестры милосердия, накладывавшей ему швы. Он не шевелился. Но от боли то и дело с его губ срывался глухой стон. — А он жить-то будет? — услышал потом Борис от другой сестры, перевязавшей его. — Дай-то бог, — отвечал врач, — я из него столько осколков вытащил, что странно, как он вообще выжил. — Артерии не задеты, не бойся, — успокоила подругу та самая сестра, что так зычно цыкнула на него, — и вообще, ты на войне, так что в сторону сантименты! «Больно злая она», — думал Борис, когда его увозили в палату. Очевидно, эта сестра немногословна и не побалует своим обществом раненых. Наташа подтвердила это во время одного из обходов. — Как ваше самочувствие? — спросила Наташа, подойдя к Борису. — Эх, курить охота, — посетовал солдат. — А вперёд ногами уехать не охота? — последовал ответ. — Ай, больно ты злая, Наталка, — с усмешкой сказал Борис, — пойди, покушай, можа подобреешь ишо, а то глянь, яка худа стала. — Пошути у меня, — отвечала Наташа и, закончив обход, уходила. Зато Мурка оказалась удивительно расположенной к Борису. Она спрашивала о родственниках, о жизни, и, в свою очередь, рассказывала и о себе. Борис уже просто называл её «панночкой». — Панночка, — позвал он однажды Настю, — а вы… Вы грамотная? Видно было, что Борис смущён, казалось, чего-то опасается, стыдится. Но Мурка быстро поняла, что парень, очевидно, недоучился и хочет заняться самообразованием. «Если что, найду время, надо помочь парню», — решила она. — Да, — ответила она, — а в чём дело? Борис замялся. Неудобно было говорить об этом. — Так мало учился… Няма часу було… Много не знаю… Тильки читать можу, усе ж працу бы скорее знайты… А так, лежу тут, робыць няма чего… — Не стесняйся меня, — улыбнулась Настя, — помогу, чем смогу. Обещаю.