Love is above all

«Удивительно, как легко отказываешься от того, с чем вчера, думалось, невозможно расстаться...» — Э. М. Ремарк.

Я сидела в гримёрке Юрия Викторовича на одном из небольших стульчиков, стоявших возле белоснежного дивана, и едва успевала улавливать суть разговора двух своих коллег, периодически даже пытаясь участвовать в их беседе. Вряд ли у меня это получалось хорошо, потому как ограничивалась я буквально несколькими словами, да и не уверена, что они были действительно по той теме, которую мужчины обсуждали. Но нужно было говорить хоть что-то, как-то «держать себя». Хотя бы ради того, чтобы попросту избежать неуместных вопросов и сочувственных взглядов, которые бы ещё больше усугубили сложившуюся ситуацию. Собственно, этим я и занимаюсь уже вторую неделю. Никаких лишних пересечений ни с кем из коллег, никаких разговоров с ними же дольше трёх-пяти минут, никаких слез и откровений на людях. Конечно, все в этой комнате уже и без меня давно всё знали, понимали и видели. И Александр Борисович, и Леонид Николаевич далеко не глупые люди. Пытаться скрыть от них что-то, утаить – это, в принципе, бесполезно. Да и это априори невозможно скрыть. После того, как Дима узнал про Ирину, прошло чуть больше недели. Чуть больше недели с того самого момента, как он решил поставить жирную точку в нашей истории, не желая даже слушать никаких объяснений и извинений. Он окончательно перечеркнул всё, что нас связывало, и оборвал всевозможные прямые связи со мной. Если сначала я думала, что ему просто необходимо время, чтобы остыть, подумать обо всем, то сейчас я знала точно, без каких-либо сомнений – Дима принял это решение осознанно. Когда я прилетела обратно в Москву после похорон Ваниного отца, я первым делом захотела сразу же встретиться с Биланом, искренне надеясь, что за эти пару дней он уже успел переварить последние события и сейчас у нас получится более-менее спокойный разговор. Каково же было мое удивление, когда, приехав на свою репетицию чуть раньше, дабы застать в «Останкино» Диму, я увидела лишь Агутина вместе с его командой.

[...]

Несколько дней назад.

Хоть и неуверенно, но как можно скорее я направлялась в сторону зала, где у нас обычно проходили и проходят репетиции. Я чувствовала, как по телу бегает мелкая дрожь, а волнение все больше отдаёт неприятной болью в голове. Если честно, на данный момент у меня не было абсолютно никакой подготовленной речи или шаблонных фраз. Я понятия не имела, что через пару мгновений буду говорить Диме, который явно будет не рад меня видеть. Но не могу сказать, что меня именно это сейчас волнует. Скорее, я больше переживаю за то, что за эти несколько дней, что я была в Новокузнецке, Билан ни разу не ответил ни на одно мое сообщение и ни на один мой телефонный звонок. Я не обрывала его телефон, не писала длинных навязчивых sms, я просто хотела поговорить. Мне нужно было знать, что у него все в порядке. Ханова, серьезно?! В порядке... — Леонид Николаевич, а... — чуть приоткрыв дверь и заглянув в зал, я растерянно посмотрела на Агутина, который до меня был полностью погружён в процесс репетиции со своей командой, и немного опешила, не увидев среди присутствующих Диму. — Здравствуй, Поль, заходи, — приветливо мне улыбнувшись, мужчина направился в мою сторону, давая своим подопечным возможность немного отдохнуть. — Простите, а разве в это время не команда Билана репетирует? — ещё раз оглядев всех присутствующих, я ощутила, как внутри что-то резко сжалось от осознания того, что его здесь все-таки нет. Нет. Неужели вновь решил уйти в себя и остаться наедине с табаком и алкоголем? А как же проект? Как же его команда? Нет, он не смог бы подставить стольких людей. Никакие обиды и никакая боль не смогли бы заставить его уйти в такой момент. В этом я уж действительно уверена. — Так Дима же поменялся со мной репетициями. Он тебе ещё не говорил об этом? — Леонид Николаевич все так же непринуждённо смотрел на меня, явно даже не догадываясь, почему я не в курсе подобных изменений. — Юра сказал, что у Димки какие-то проблемы, попросил ему отдать своё вечернее время. Ну, я и не смог отказать, — делая глубокий вдох и отводя глаза в сторону, я изо всех сил старалась казаться спокойной. Наверное, я не была сильно шокирована этой новостью, потому что предполагала, что Дима что-то подобное может устроить, но в глубине души я все равно надеялась, что ошибаюсь. — Эх, хотел же хотя бы в этом сезоне по утрам высыпаться, но, раз уж проблемы, придётся немного потерпеть. Ты, кстати, не знаешь, что у него там случилось? — да как вам сказать, Леонид Николаевич... — Н-нет, не знаю, извините, — еле выдавив эти несколько слов из себя, я быстро развернулась и покинула зал.

[...]

Дима поменял время своих репетиций, поменял своё расписание, расписание участников команды, изменил планы Леонида Николаевича и его ребят. Специально. Специально, чтобы лишний раз только не пересекаться со мной. Я понимаю, что ему больно, возможно, даже больнее, чем было тогда мне, когда я увидела его с Ирой. Но ведь он даже не выслушал меня, не дал возможности хоть как-то оправдать себя, объясниться. В принципе, это можно расценивать как «око за око», потому что я его когда-то тоже не выслушала. Просто собрала вещи и исчезла из его жизни, не желая даже разобраться в ситуации. А сейчас Дима отыгрывается, заставляет прочувствовать то же, что и он. Той ночью Билан не солгал, он действительно поставил точку. За эти дни я неоднократно пыталась выйти с ним на связь. Я звонила, писала, искала встреч, которых он так старательно и умело избегал, но нет, его твёрдое и уверенное «нет» оспорить было практически нереально. За всё это время мы виделись с ним буквально два раза. Первая наша встреча была совершенно неожиданная и случайная для нас обоих. Мы столкнулись в коридоре «Останкино», и, не поверите, даже не поздоровались. Дима с такой скоростью прошёл мимо, даже не кинув на меня взгляд, что я, растерявшись, не успела сориентироваться и что-либо сказать. Не знаю, что он делал в обед в «Останкино», скорее всего, заходил к Аксюте, ведь на общие собрания он тоже не заявлялся, поэтому решал все вопросы напрямую с Юрием Викторовичем. Мне в тот момент хотелось кричать от обиды на весь телецентр, но, как назло, на это банально не хватало сил. Второй раз мы встретились уже по моей собственной воле, когда я намеренно приехала вечером в «Останкино» на его репетицию. Если честно, лучше бы не приезжала... смысла всё равно не было.

[...]

Несколько дней назад.

— Да ты можешь меня хотя бы выслушать? — тяжёлый стук моих каблуков раздавался на весь коридор, а я, словно какая-то сумасшедшая, пыталась догнать того, кто шёл впереди меня, не планируя даже элементарно обернуться на мой голос. — Не веди себя как ребёнок! — как будто в пустоту. Бесполезно.— Да послушай же ты... — Билан резко остановился, давая мне намёк хоть на малейшую надежду, и, наконец повернувшись ко мне лицом, посмотрел прямо в глаза. Не знаю, что я надеялась там прочесть, какой глубокий смысл хотела разглядеть... Перед собой я сейчас просто видела человека, который максимально показывал своё нежелание разговаривать. Оно и понятно... Правда вскрылась. Вскрылась вся эта гниль, которая так просилась наружу. Какой реакции ты ожидала, Ханова? Что он поймёт и на следующий же день забудет? Что скажет, что «ничего страшного не произошло»? На что ты надеялась? — Я не хочу слушать, Пелагея, — такой отстранённый и уставший голос больно резанул мой слух, в прямом смысле выбивая меня из «нормального состояния». Дима прекрасно знает, что я с самого детства не могу выдерживать, когда при разговоре на меня повышают голос или говорят вот так, с нотками некоего отвращения. Во мне сразу же просыпаются бесхарактерность и уязвимость, которые заполняют собой всё, что творится моей голове. — Прекрати носиться за мной, я не хочу разговаривать. Мне не нужен этот разговор. Понимаешь? — словосочетание «не нужен» ещё несколько раз прокрутилось у меня в голове, прежде чем я поняла сам смысл высказывания. — Ди... — делая шаг к певцу навстречу, я заметно вздрогнула, когда он резко отошёл назад. На его лице не было ни единой эмоции. Ни злости, ни презрения, ни ненависти... — Нет, — ещё один мой шаг вперёд, его – назад. Дима, не смей. — Я сказал: нет, Пелагея...

[...]

От нахлынувших воспоминаний резко захотелось на свежий воздух. Возможно, я бы сейчас и убежала куда-нибудь на улицу, однако мимолётные взгляды Градского и Агутина настойчиво мешали мне это сделать. Интересно, а Дима разговаривал с кем-нибудь из них на эту тему? Рассказал, почему так принципиально не приходит на общие собрания? Честно признаюсь, после этого его решительного и твёрдого «нет» при нашей последней встречи у меня отпало всякое желание объясняться перед человеком. И не потому, что было задето мое стальное чувство гордости, нет, просто это невыносимо больно. Больно смотреть на то, как он отходит от меня и не принимает. Я знаю Диму не первый год, и, если он сказал, что поставил точку, значит, он её действительно поставил. Когда он выпалил, что ему не нужен разговор, я, наверное, потеряла всякую надежду. Человек может обижаться, злиться, не хотеть разговаривать в данный конкретный момент, но, если он вообще чувствует, что смысла в этом во всем нет, то он просто освобождает себя от лишнего груза. И как бы горько не было это признавать, но у меня сложился «эффект дежавю». Спустя год мы поменялись с Димой местами... И, знаете, в такие моменты крайне сложно отрицать существование «правила бумеранга». Хоть как-то успокаивает меня тот факт, что сегодня Билану при всём его диком желании не удастся избежать встречи и хотя бы кратких диалогов со мной. А не удастся по той простой причине, что буквально через час начинаются съёмки «поединков». Этого дня я ждала и не ждала одновременно. Мне хотелось увидеть Диму именно в рабочей атмосфере, посмотреть на его поведение, отношение ко мне. Но в то же время я понимала, что эта встреча может состояться совсем не так, как я себе её представляла. Хотя, он ведь не может полностью меня игнорировать? Как никак, мы находимся в одном проекте и, как бы это цинично не звучало, каждый здесь должен играть определенную роль. Да и Аксюта всеми силами не допустит того, чтобы Билан выносил все наши конфликты зрителям, публично демонстрируя своё безразличие. Кстати, раз уж начали про безразличие... Наверное, единственным моим правильным и честным поступком за всё последнее время можно считать только то, что я всё-таки решилась на разговор с Ваней. Не знаю, в какой конкретно момент все мои страхи и сомнения незамедлительно растворились, но уже с Новокузнецка мы возвращались в статусе «подаём на развод». Нужно отдать Ване должное: он принял мое решение о разводе вполне адекватно и спокойно, даже не пытаясь в чем-то обвинить или же переубедить. Впрочем, он признал, что знал, что к этому всё и идёт и что рано или поздно я подниму эту тему, просто поставив его перед фактом. Так оно и вышло. «Я не могу больше с тобой жить», – думаю, запомнилось ему надолго. С терзаниями совести признаюсь, что я даже не приняла во внимание смерть Телегина-старшего и не могла ждать, пока мой скоро бывший муж отойдёт от потери отца. Я намеренно не стала откладывать разговор, потому как понимала, что, отложив его прямо здесь и сейчас, я буду переносить его раз за разом. Ни к чему хорошему бы это не привело, поэтому я нисколько не жалею о том, что всё сложилось так, как сложилось. К слову, хоть мы с Ваней и решили разводиться, обговорив всё по несколько раз, живет он всё ещё со мной. Телегин попросил меня дать ему немного времени, чтобы нормально собрать вещи, определиться с дальнейшим жильём, да и на развод ещё всё-таки нужно для начала подать. Правда, это дело у нас постоянно откладывается, и мы всё никак не можем дойти до ЗАГСа. То у меня репетиции, то организации концертов, то у Вани тренировки и «срочные» дела с друзьями. Торопиться с разводом мне теперь, конечно, и не для кого, но всё же хочется как можно скорее окончательно поставить все точки и остаться наедине с самой собой. — Как настрой, товарищи? — погрузившись в свои мысли и воспоминания о прошедших днях, я даже не заметила, как к нашей дружной компании присоединился Аксюта. Продюсер был явно в хорошем настроении, что доказывала его широкая улыбка на лице и чересчур бодрый голос. — В полной боевой готовности, — улыбнувшись, сказал Агутин и переглянулся с Градским. Радует, что хоть у кого-то отличное настроение. — Ну, это хорошо, очень хорошо, — присаживаясь на один из свободных стульчиков и не отрывая взгляда от своего смартфона, Юрий Викторович довольно быстро печатал кому-то сообщение. Всегда удивлялась его способности быть всегда и везде и решать несколько вопросов одновременно. — Вы, кстати, Димку бы уже звали, скоро начинаем, — наконец отложив гаджет в сторону, Аксюта пробежался взглядом по каждому из нас, и я заметила, как на мне он задержался чуть дольше остальных. Мысль о том, что Билан посвятил продюсера в причину своих резких изменений, посещала меня ещё с тех пор, как я узнала о смещении его репетиций, но я каждый раз благополучно отмахивалась от неё. Неужели всё же рассказал? — А он разве здесь? — удивленно изогнув бровь, я оглядела всех присутствующих и по их лицам поняла, что, видимо, одна я не в курсе, что Билан уже давно в «Останкино». Снова прячется от меня. Знаете, в такие моменты меня очень интересует вопрос: он избегает меня от обиды или же действительно не видит смысла в лишних встречах? Сделав глубокий вдох, я с трудом поднялась со стула и уверенно направилась в сторону двери. — Я позову его. — Поль, ты уверена? Давай я ему просто позвоню? — Юрий Викторович уже было хотел схватиться за свой телефон, но мой резкий проницательный взгляд остановил его без всяких лишних слов. Аксюта знает. Знает, почему Дима поменял расписание своих репетиций и почему всячески старается меня избегать. Я уверена в этом на все сто процентов. Нет, конечно, вряд ли Билан решился бы пойти на откровения и рассказал Юрию Викторовичу всё подробно, но какую-то часть утаивать точно не стал. И как это называется, спрашивается? Зачем так поступать? Зачем кого-либо посвящать в личные проблемы? Почему теперь все они так смотрят на меня, как будто ждут каких-то объяснений? Мне подобных взглядов хватает и от Гагариной, которая до сих пор не может меня простить за то, что Дима отвернулся и от неё тоже. Я знала, как важна была Полине связь с этим человеком, но все равно запрещала ей рассказывать ему правду всё это время. А ведь она так просила, так порывалась это сделать... Тяжело вздохнув и пробежавшись взглядом по двери, напротив которой я сейчас стояла, я резко дёрнула ручку и без предупреждения зашла в комнату. — Дима, там Аксюта... — не знаю, какими словами можно описать то, что кольнуло у меня где-то в области сердца, когда я зашла в гримёрку Билана, но одно могу сказать точно – боль я почувствовала невероятную. Дима, одетый в элегантный чёрный костюм, стоял ко мне лицом, облокотившись на туалетный столик, а его собеседница, голос которой я услышала ещё в коридоре, сидела на диванчике. Я не сразу узнала её, потому что видела только её идеально прямую спину, но, как только, она обернулась на мой голос, я словно потеряла дар речи. Я ожидала увидеть здесь кого угодно, но уж однозначно не её.

[...]

— Собственно, после этого я и понял, что волейбол – явно не мой вид спорта, — закончив очередную историю из своего давно забытого детства, я не мог оторвать пристального взгляда от девушки, которая сидела сейчас передо мной на диване и смеялась так громко, что, мне кажется, слышал весь телецентр. Её распущенные тёмные волосы аккуратно струились по плечам, а чёрные густые ресницы только и успевали слегка подрагивать. На щеках был едва заметный румянец, который заставлял меня ещё больше умиляться. Я смотрел на неё и никак не мог понять: откуда в этой девушке столько веселья и жизнелюбия? Над любой моей историей она смеялась так искренне и заразительно, что мне самому передавалась эта её необъяснимая энергетика. Казалось бы, в её жизни было столько грязи, столько неприятных моментов, а она сидит и смеётся. Причём она делает это практически всегда и меня приучает к этому. После нашей встречи в клубе прошло полторы недели. За это время я уже успел выучить то, как она смеётся и как смущенно прикрывает ладошкой рот, потому что иногда невольно стесняется своего же собственного смеха. Бывают моменты, когда она устаёт смеяться и, хватаясь за живот, смешно морщит нос, стараясь привести дыхание в норму. Ещё она до безумия любит кофе. Теперь каждый день она как-то умудряется затаскивать меня в одну и ту же кофейню, в которой, кстати, мы и сидели чуть больше недели назад. Совместные прогулки по вечерней Москве сразу же после моих репетиций уже успели стать неотъемлемой частью жизни. Как можно спокойно лечь спать, не увидев перед сном, как она задорно танцует под горящими над головой огоньками где-то на улице? — Чего ты так на меня смотришь? — заметив мой заинтересованный взгляд, Ира, до сих пор не прекращая смеяться, вновь потянулась ладонью к лицу. — Не надо, — улыбаясь в ответ, хрипло произнёс я. — Что не надо? — брюнетка прокашлялась и удивлённо посмотрела на меня, при этом не переставая широко улыбаться. — Не закрывай лицо. Так лучше, — заметив, как уголки её губ едва дрогнули, я вдруг поймал себя на мысли, что мне нравится смотреть на неё. Нравится наблюдать за тем, как она смеётся, как по-детски хмурит брови или как поёт, хоть и сама хорошо знает, что не попадает ни в одну ноту. Я сначала не мог понять, почему все эти дни меня, словно магнитом, тянуло к этой девушке, а недавно осознал... В Ире было что-то, что отголосками напоминало мне Полю. Только ту Полю, которая была год назад, не сейчас. Вот эта некая беззаботность, громкий смех, искренность в желаниях и даже безбашенность. Это ирония судьба что ли такая? — Ты знал, что, когда ты так щуришься, ты похож на неадекватного маньяка? — я вновь засмотрелся, черт. — А маньяки, по-твоему, бывают ещё и адекватные? — на всю гримёрку вновь раздался её звонкий смех, который через пару мгновений неожиданно был перебит сначала тихим стуком каблуков, а после и без предупреждений открывающейся дверью. — Дима, там Аксюта... — голос, раздавшийся так внезапно, заставил меня обратить внимание на его обладательницу. Переводя взгляд в сторону двери, не скажу, что я был сильно удивлён, увидев перед собой Пелагею. Однако ощущение какого-то беспокойства и смятения все же присутствовало. Буквально за эти несколько секунд я успел заметить и шок на лице только что зашедшей Поли, и некую неловкость Иры, улыбка которой моментально исчезла. Напряжение в четырёх стенах, я думаю, накалилось до максимума. То, как эти две девушки смотрели друг на друга, не сравнится ни с чем. Мне даже в один момент захотелось узнать, что конкретно подумала Поля, когда только зашла сюда. Я бы с великим удовольствием хотел прочитать это в ее взгляде, но попросту не мог этого сделать, потому что смотрела она не на меня. Всё её внимание было приковано к Ире, зрительный контакт с которой всё никак не хотел разрываться. Боюсь представить ту бурю эмоций, которая сейчас творится у неё в душе. Проклинает меня? Ненавидит? А может быть, наконец-то думает о своей вине? Себя обвиняет? — Юрий Викторович просил позвать тебя, — всё-таки оторвав свой укоризненный взгляд от брюнетки, настроение которой заметно подпортилось, Пелагея посмотрела куда-то в мою сторону, но я знал точно – не на меня. Вполне вероятно, что её глаза смотрели на стакан с водой, стоявший на туалетном столике, или же на мой телефон, лежавший где-то рядом. Главное, что не «глаза в глаза». — Не задерживайся, — почти прошептав эту фразу, Поля ещё раз кинула непонимающий взгляд на Иру и, едва усмехнувшись, вышла из гримёрки.