Love is above all

«Сколь ужасно спасение, которое даёт самообман...». — Карл Маркс.

Шестой час съёмок монотонно подходил к концу, а дикая усталость растеклась уже по всему организму. «Поединки» – один из самых любимых моих этапов нашего проекта, однако именно сегодняшний день прошёл для меня с определенной тяжестью. Стоит, конечно, задуматься, почему конкретно ощущается эта столь непривычная тяжесть: из-за Поли или же всё-таки из-за глубоких выступлений участников, которые мало кого могут оставить равнодушным. Наверное, в данной ситуации все-таки оба фактора нехило повлияли. Возможно, прозвучит странно, но впервые за все сезоны я до ужаса хочу поскорее уйти со съёмочной площадки. В предыдущих сезонах даже при сильнейшей усталости хотелось только ещё больше работать, работать и работать. Это приносило радость, заряжало положительными эмоциями, в этом был какой-то смысл. Сейчас же, сидя в своём уже давно любимом красном кресле, я с великим вожделением ждал, когда же Аксюта скажет: «Всё, снято!», после чего я смогу наконец облегченно выдохнуть и расслабиться. Как только съёмка остановится, не нужно будет играть, фальшиво улыбаться не тем людям, сразу станет гораздо легче дышать. Кстати, легче станет не только мне, но и ей. Повернув голову в сторону Пелагеи, я принялся внимательно рассматривать её лицо, пока она высказывалась по поводу выступления своих подопечных. Гримёры сегодня, конечно, довольно хорошо постарались, однако полностью скрыть темные синяки под её глазами им явно не удалось. К тому же, отеки Хановой может не заметить только слабовидящий или слепой человек. У неё всегда так сильно отекало лицо, если она долгое время плакала. Значит, и вчера она снова плакала. Снова... Прикрыв на секунду глаза, я вдруг задумался: а что я испытываю больше – некую жалость и тоску по этой блондинке или же боль и обиду? Если быть предельно откровенным, то все эти дни, что мы провели уже «не вместе», я старался как можно меньше думать. Меньше думать о ней, меньше думать о её грязном вранье, меньше думать о Гагариной, меньше думать об Ире... Обо всём, черт возьми! С того момента, как Ира рассказала мне правду, прошло чуть больше недели, но, кто бы знал, как много эта неделя изменила. Мое отношение ко многим людям кардинально поменялось, доверие подорвалось, а желание с кем-либо контактировать и вовсе встало под вопрос. Сначала я безмерно злился. Злился на всех, кто мог и не мог знать о том, что скрывала Пелагея. На два дня, мне кажется, я вовсе выпал из реальности, наплевав и на репетиции, и на проект, и на всё остальное. Я буквально вернулся в тот период, когда мы только-только расстались с Полей: уже привычно сидел в полумраке на полу своей квартиры и неразборчиво кричал вопросы и возмущения в пустоту. Мне так хотелось знать, за что она так поступила... Как можно было вообще скрыть это? Насколько нужно быть эгоистичной тварью, чтобы вот так..? Неужели так сильно не хотелось признавать свою вину, что она позволила мне утопать в угрызениях совести? Я не спорю, да, я виноват. Виноват в том, что значительно перебрал с алкоголем и позволил незнакомой девушке зайти в квартиру. Виноват в том, что по непонятным причинам проснулся с ней же. Но я не спал с ней. Физически не спал. Пелагея знала весь тот самый вечер от самого начала до самого конца. Ира ей рассказала, как она вызвалась подвезти меня до дома, как потом сама же осталась в квартире, когда я уже спал, как на утро просто нашла повод, чтобы начать со мной общение... Пелагея, как?! Как можно было не сказать мне об этом? Я столько месяцев провёл в состоянии полного обречения, столько раз проклинал самого себя и пытался понять, почему я так поступил. А оказалось, что я никак и не поступал... Продолжая всё так же задумчиво смотреть на Полю, я даже не обратил внимания на то, как в один момент она успела повернуться в мою сторону и наши взгляды за долгое время все же столкнулись. И хоть мы и сидели в метре друг от друга, я все равно видел, как периодически нервно вздрагивали её ресницы и как приоткрывались губы в попытке что-то сказать. Однако, видимо, внутренние сомнения не давали ей этого сделать. И правильно, не нужно... Да, именно не нужно. Не имеет абсолютно никакого смысла всё то, что она может мне сказать. Я не хочу обвинять Пелагею теперь во всех смертных грехах и говорить о том, как она мне противна, нет. У меня было много ошибок, у неё тоже немало. Да, в принципе, у каждого в жизни есть те поступки, которые не поддаются никаким оправданиям, их нельзя простить или не простить. И то, что произошло между нашим треугольником, хотя, скорее, четырёхугольником, как раз из этих «поступков». Я просто больше не хочу, не могу идти с Полей дальше. Я не знаю, как это воспринимать: как предательство, как необдуманную ложь, как трусость. Как? — Всё, молодцы, снято, — долгожданная фраза прозвучала настолько громко и внезапно, что я едва заметно вздрогнул. Неужели этот день закончился? Моментально отводя взгляд от не менее уставшей Пелагеи, я машинально посмотрел в сторону зала и, увидев встающую с сиденья и идущую ко мне Иру, довольно улыбнулся. Брюнетка в свободном ярко-синем платье быстрым шагом направлялась в мою сторону с широкой улыбкой на лице, из-за которой даже нельзя было предположить, что эта девушка просидела на одном месте шесть часов подряд. — И как тебе первый день на съёмочной площадке? — оглядывая Иру с ног до головы, спросил я, как только она оказалась рядом. — Мне очень понравилось. На некоторых выступлениях у меня даже сердце вот так вот колотилось, — жестикулируя руками, Ира всячески пыталась передать мне свои полученные эмоции, наивно не понимая того, что здесь достаточно одного – её блестящих от восторга глаз. Как говорила сама девушка, она смотрела наш проект по телевизору и раньше, но, думаю, для неё не стало великим открытием, что то, что мы смотрим на экране, никогда не сможет передать то, что происходит прямо перед глазами. Картинки и эмоции после них абсолютно разные. — Хотя, признаюсь честно, я немного устала, — коснувшись моего плеча и слегка облокотившись на меня, Ира чуть устало нахмурила брови, а я краем глаза заметил, как в этот момент на нас резко взглянула Пелагея. — Теперь ты понимаешь меня, да? — убрав тоненькую руку со своего плеча, я крепко переплел наши пальцы, замечая при этом неоднозначные взгляды уже всех коллег. — Дима, ты бы хоть нас как-то представил, познакомил с дамой, что ли, — вмешавшись в наш разговор, Леонид Николаевич, стоявший всё это время вместе с Градским возле кресла Поли, слабо усмехнулся и подошёл к нам поближе. На самом деле, я ещё до начала съёмок хотел представить Иру своим товарищам, но она сама отказалась от знакомства. И я её понимаю. Ей неловко, возможно, даже в чем-то стыдно. Она вообще изначально была категорически против идти на «поединки», понимая, что здесь ей придётся встретиться с Пелагеей. Для неё почему-то эта встреча была крайне неприятна, и она всеми силами хотела её избежать. — Без проблем. Знакомьтесь, дорогие коллеги, это Ирина, — замечая, как девушка мгновенно занервничала, я ещё сильнее сжал её тонкие пальцы, давая понять, что беспокоиться ей незачем. — Моя давняя знакомая и приятельница, — сделав акцент на слове «давняя», я усмехнулся. — Молодая, красивая, бесподобно готовит, временно работает медсестрой, в будущем обязательно станет величайшим врачом. Ира, ты, я думаю, всех и без меня здесь знаешь, — пока Градский и Агутин знакомились со смущенной брюнеткой и обменивались с ней дружескими рукопожатиями, заставляя её ещё больше смущаться, Пелагея демонстративно встала со своего кресла и зашагала прочь из зала, при этом даже ни с кем из нас не попрощавшись. Возможно, я поступил сегодня неправильно. Не отрицаю. Специально привёл на съёмочную площадку Иру, намеренно переглядывался с ней все шесть часов съёмок, приобнимал во время перерывов, держал за руку... Я ведь с самого начала знал, как к этому отнесётся Поля и абсолютно был уверен в том, что появление этой девушки выведет её на эмоции. Вывело... Не знаю, чего конкретно я хотел этим добиться. Сделать больно и тем самым «отомстить» за что-то? Вряд ли. Я бы просто не смог. Всеми способами показать, что мне безразлично всё происходящее и в моей жизни всё благополучно? А смысл? Прямо сказать, я не могу найти адекватного объяснения. Я попросту сделал то, что сделал. Жалею ли я об этом? Вполне вероятно, что да. Сделал ли бы так ещё раз? Несомненно.

[...]

«И пусть всё это было зря, Пусть фраз красивых говорить я не умею. Скоро наступит пора декабря, А разлюбить тебя я так и не сумею...». — Ирина Вишневская.

28 декабря 2017 год.

Огоньки одиноких окон, ночных фонарей и гирлянд красочно переливались с фарами машин, легко создавая уже знакомую атмосферу «предновогоднего чуда». Воздух был наполнен приятным ароматом сочных мандаринов, на дорогах стояли всё те же ужасные пробки, а люди, словно муравьи, носились по магазинам в поисках оригинальных подарков и недостающих продуктов. Вся эта декабрьская суета всегда ассоциировалась у меня с беззаботным детством, с семьёй, с чем-то тёплым и до невыносимости родным. Ёлка, аромат которой разносится на всю квартиру, бесконечная мишура, разбросанная по всем комнатам, ящик шампанского, тазик оливье, хлопушки... Мне кажется, ничто не может сближать людей так, как предвкушение новогоднего чуда. Декабрь – это не просто последний месяц в уходящем году, а месяц, созданный для долгожданных любовных признаний, обещаний, исполнения желаний и, как бы по-детски ни звучало, чудес. Сколько бы нам не было лет, сколько бы жизненных трудностей и преград мы не преодолели, в новогоднюю ночь мы все ждём чего-то нового и необычного. Вот и сейчас, медленно гуляя по вечерней прохладной Москве, я не прекращал задумываться о том, чего хотел бы я в эту новогоднюю ночь. Наверное, прозвучит неожиданно, но в последнее время я стал замечать, как сильно порой мне хочется уехать из этого города. Уехать не на неделю или месяц, а уехать насовсем. Продать здесь всё, что только есть, и без всякого сожаления переехать туда, где дышать будет проще. Да, Москва безусловно один из самых красивых и престижных городов России. То, сколько может дать этот город, вряд ли с чем-то сравнится. Но мне здесь тяжело, чересчур тяжело... Меня буквально выгрызает изнутри этот город, съедает по маленьким кусочкам. И ведь я понимаю, что даже в случае переезда мало что изменится – я буду постоянно посещать Москву, возможно, чаще, чем тот город, в котором буду проживать. Но разве это может остановить мои мысли и желания? — Ты ненормальная? Зачем так пугать? — резко засмеявшись от собственного испуга и развернувшись на сто восемьдесят градусов, я нежно приобнял за талию девушку, которая пару секунд назад подбежала ко мне со спины и накрыла мои глаза ладошками, выбивая тем самым меня из размышлений. Ира... Девушка, перевернувшая за последние месяцы всё. Абсолютно всё. Первое время наш с ней контакт ограничивался исключительно ни к чему не обязывающим общением и совместными вечерними прогулками. Постепенно всё это начало перерастать в довольно крепкие взаимоотношения, в принципе, я бы даже осмелился назвать этой некой дружбой. Не знаю, что меня так яро в ней завлекало: явное сходство с Полей или же что-то иное, но факт оставался фактом – с Ирой мне было проще. Не в плане того, что она не выносила мне мозг, не звонила в ненужные моменты, не обижалась, нет. Своим присутствием она помогала мне преодолеть в себе обиду, злость, она будто заставляла меня прощать. Прощать Пелагею, прощать Гагарину, прощать самого себя за глупость. Я с каждым новым днём ощущал, что меня отпускает и обида действительно уходит. Не хотелось больше устраивать каких-то показательных выступлений, что-то кому-то доказывать, испепелять друг друга взглядом на съёмочной площадке, мне элементарно хотелось жить. И, как только я начал это потихоньку осознавать, понеслось: первая ночь, проведённая вместе, вторая, третья... Дальше я уже сбился со счёта. Да и это было не так уж важно. Она была со мной, я был с ней. Достаточно. — Я наконец-то купила подарок твоей маме, — помахав перед моим лицом небольшим подарочным пакетиком, Ира довольно усмехнулась и плавно коснулась губами моей щеки. — Дай посмотрю, — не скрывая своего интереса, я попытался забрать у девушки пакет, однако тут же получил легкий удар по обеим рукам с намеком на то, что показывать мне никто ничего не планирует. Значит, так, да? — Соколова, ты себя хорошо чувствуешь? — хитро улыбнувшись, я оглядел быстрым взглядом улицу, тем самым отвлекая Иру, и, как только она наконец отвела от меня взгляд, пытаясь понять, куда же я смотрю, я подхватил её хрупкое тело на руки и за секунду повалил на снег. Пока шокированная Соколова отряхивалась от белоснежного снега, посылая при этом в меня тысячу проклятий, я ловко схватил тот самый пакетик и понёсся скорее вдоль улицы, стараясь по дороге не поскользнуться. — Билан, тебе конец! — моментально встав с мокрого асфальта, Ира побежала со мной. Интересно, сколько же мы пробегали так по улицам друг от друга? А сколько людей чуть не сбили с ног? Вечно куда-то спешащие прохожие бросали на нас непонимающие взгляды. Все спешат по магазинам, все толпятся в очередях, у всех новогодняя суета воспринимается как усталость и стресс, а тут двое сумасшедших носятся по улицам, смеются, кричат, бросаются снегом, одним словом – живут. Эта простота всегда у людей вызывает смятение.

[...]

С ранних лет нам стараются привить одну простую мысль – нет ничего дороже и важнее любви. В каких бы проявлениях она не была, какой бы она не была, к кому бы она не была, любовь – это самое светлое чувство, с которым мы только можем столкнуться. И совершенно не важно, кого вы любите: родителей, детей, мужа, природу или человека, с которым едва знакомы, главное, чтобы вы просто любили, чтобы испытали это чувство и ежедневно вдохновлялись им. Невозможно прожить всю свою жизнь без любви. Сама наша жизнь, наш пусть уже должны быть синонимом к слову «любовь». Иначе никак, иначе нет смысла в том, что вы делаете. Никакого... И если бы я только знала, чем в итоге закончится вся эта история, если бы я только могла предположить, что в конце всё равно потеряю его, я бы ещё полтора года назад сделала бы всё по-другому. Тогда сейчас бы не было этого переизбытка надоедливых частиц «бы» в моей голове и я была бы самой счастливой женщиной на свете. Возможно, Гагарина права: нет смысла уже искать правых и виноватых – всё закончено. История оборвалась так же быстро, как и надежда, пытавшаяся всё восстановить. Какая разница, кто виноват? Какая разница, кто стал жертвой? Итог всё равно один – в этой истории мы проиграли оба. На календаре двадцать девятое декабря, а это значит, что сегодня финал шестого сезона «Голос», последнего сезона с нашим составом. Подписывая контракты в конце июля, мы все уже знали, что это будет последний сезон с нашей «золотой четвёркой». Аксюта предупредил нас об этом заранее, ясно давая понять, что в красные кресла мы действительно сядем последний раз. Юрий Викторович не планирует заканчивать сам проект, но и нас приглашать больше тоже не станет. Вероятно, так оно будет лучше. Зрителям уже хочется видеть новые лица, новые эмоции, новые выступления и идеи. Это закон любого телешоу. Грустно, конечно, со всеми расставаться, к тому же, при таких обстоятельствах. Шестой сезон пролетел так незаметно, что я толком не успела ничего понять. Я почему-то была уверена, что именно упоминание о том, что «золотой состав» на экранах последний раз, заставит всех нас как-то ещё больше сблизиться, поностальгировать о прошедшем времени. Я даже, не побоюсь признаться, рассчитывала и на хоть какое-то примирение с Биланом. Но, к глубочайшему сожалению, все мои ожидания не оправдались. Все мои коллеги, в принципе, как и я сама, были сосредоточены исключительно на рабочих моментах, у нас не было времени на нежности и воспоминания, да и натянутая атмосфера из-за нас с Димой этого не позволяла. Этот сезон, как мне кажется, получился самым «сухим» из всех, что были раньше. То ли это я чего-то другого ожидала, то ли и правда всё изменилось. Стало гораздо меньше эмоций, меньше сплочения, меньше ощущения того, что все мы здесь всё-таки не зря. И, вы бы знали, сколько раз, задумываясь обо всем этом, я обвиняла в произошедшем именно себя. Ведь, по факту, это я разрушила ту гармоничную атмосферу между наставниками. Я поставила Леонида Николаевича и Александра Борисовича в неудобное положение, буквально заставляя их выбирать между мной и Димой. И вот кому я сделала лучше своим враньём? Все эти несколько месяцев, что длились съемки и репетиции, я только и делала, что работала, работала и работала. Мне так было гораздо проще, скорее, удобнее. Работа освобождала меня от лишних мыслей, от угрызений совести и спасала от постоянного желания сорваться и приехать к Билану. Впрочем, я сейчас, наверное, немного солгала – работа не всегда в силах была меня спасти.

[...]

Один из прохладных ноябрьских дней.

Останавливаясь у нужного дома и с волнением отстегивая ремень безопасности, я вышла из своей машины, посильнее кутаясь в свое белоснежное манто. Сегодняшняя погода максимально прямо намекала людям оставаться дома и без веской нужды не покидать свои тёплые квартиры. Пурга, которая началась ещё ночью, к обеду всё никак не хотела прекращаться. На дорогах творился самый настоящий хаос, а снег, летевший изо всех сторон, порой больно хлестал по лицу. За те пару секунд, что я простояла на улице, всё мое тело успело продрогнуть до самых костей. Быть может, я бы и осталась сегодня дома, как это сделали все вменяемые люди, но уже которую ночь меня мучила невыносимая бессонница и дикое желание увидеть Диму. Причём увидеть не на съёмочной площадке, не на репетициях во время рабочего процесса, а дома в простой и уютной обстановке. — Иду! — раздалось где-то за металлической дверью после уже четвёртого моего нажатия на дверной звонок. С замиранием сердца ожидая, когда же входная дверь откроется, я успела уже сто раз пожалеть, что приехала сюда. Меня никто не звал, мне никто не намекал на возможное примирение, на мои звонки и вовсе никто не отвечает уже не первый месяц. Что я, спрашивается, здесь делаю? Услышав слабое шуршание ключей за дверью, я сделала небольшой шаг назад, дабы уберечь себя от лишних синяков, и почувствовала, как холод ещё сильнее забегал по коже. И вот, дверь наконец открывается, а на пороге появляется удивлённый хозяин. — Что ты здесь делаешь? — чуть хриплый голос и растрепанная причёска говорили о том, что Билан явно только-только проснулся. Он стоял передо мной в одной домашней футболке и трусах. Значит, все-таки разбудила. — Я... Дима, можно войти? — делая шаг вперёд и уже настраивая себя на предстоящий разговор, я была удивлена, когда Дима резко перегородил мне путь, давая тем самым понять, что впускать он меня не намерен. Серьезно? Даже сейчас? — Ты не один? — в ответ лишь тяжёлый вздох и молчание. Воспринимая это как знак, что мне всё-таки можно зайти в квартиру, я переступила порог. На миг мне даже показалось, что Дима слегка отчего-то нервничает. Почему? — Не надо, — не оборачиваясь, почти шепотом произнёс он, когда я уже хотела пройти в гостиную. Не может быть... — Там Ира.

[...]

После этого, да и «до» тоже, я пыталась ещё несколько раз приехать к Диме. Порой даже доезжала, стояла под дверью минут пятнадцать и уезжала обратно, так и не осмелившись нажать на дверной звонок. Иногда ночами я набирала его номер, но, не дожидаясь ответа, сбрасывала. А потом приходила на съёмочную площадку как ни в чем не бывало, и мы оба делали вид, что всё так и должно быть. Никаких обнимашек, никаких шуток, никаких прикосновений, лишь изредка по утрам тихое: «привет», которое даже не факт, что адресовано именно мне. Бывает же такое... Насколько мне известно, у Билана в жизни вообще всё идёт своим чередом и к прошлому он возвращаться больше не намерен. Что ж, осуждать его за это я попросту не имею права. Что касается уже моей собственной жизни... Ваня наконец-то съехал с моей квартиры, так что теперь мы с Тасей справляемся со всем сами. Нет, конечно, нам безусловно помогает и моя мама, и няня, которая периодически приходит, если это необходимо. Да и сам Телегин при любой свободной минуте несётся к нам, дабы хоть немного провести время с, как он выражается, «семьёй». Но все-таки большее количество времени мы с Таисией проводим наедине. Правда, в последнее время к нам зачастила ещё и Полинка, отношения с которой у нас, благо, наладились. Разумеется, Гагарина не забыла напрочь о своей обиде, о таком вообще вряд ли можно забыть, но и перечёркивать столько лет дружбы тоже не стала. Все-таки она сама знала, на что шла, когда обещала хранить тайну. И я ей за всё это бесконечно благодарна. — Все по местам. Через три минуты начинаем, — вот и всё. Финишная прямая.