Действующие роли

– Что ты кладёшь в эти гренки? Грязные носки? Весь дом провонял, как сортир на заправке! – Положи, это не тебе. Но если тебе действительно интересно: старый стилтон. Мариону нравится. – Отравишь моего друга - яйца откручу. – Таких намерений у меня нет. Зато есть другая кандидатура в жертвы. – Рискни. Результат будет тот же. – Иногда мне кажется, что игра стоит свеч... Дебс появился в гостиной, неся гренку на вытянутой руке, как змею. Впрочем, обыграв сцену, тут же рухнул в кресло и с удовольствием впился в хрустящий золотистый ломтик зубами. Пока Беатрис не видел. Дебс приехал в начале весны, свалился, как снег на голову. Марион обрадовался ему всем сердцем. Обрадовался бы ещё больше, если бы старый друг не сцепился с новым со страстью актёра и с бесстрашием каскадера. Беатрис, впрочем, не уступал, парируя каждый удар с полным спокойствием и даже с некоторым превосходством взрослого над тинейджером. Но Марион чувствовал себя ответственным. Его тянуло вступиться. – Дебс, – проговорил он тихо, – не цепляйся к нему. Он мой друг. – Нормально, да? – зашипел тот по-злодейски. – Он друг, а я кто? Хер с бугра? – Не заставляй меня выбирать между вами, – попросил Марион. – Да я и не заставляю, – вздохнул Дебс. Вытер руки о джинсы и неожиданно добавил: – Не мог я раньше приехать, Мари. Сначала съёмка была, потом в больнице лежал. – Серьезно? – всполошился Марион. – Что с тобой было? А как сейчас? Может, тебе режим, диета, уход?.. – Да ладно, – уже знакомо фыркнул друг. – Не отравят - и то спасибо. Спину себе повредил, два месяца лежал в корсете. – Правда? – в двери возник Беатрис с тарелкой гренок в руках. – И что же это было? Ушиб или перелом? У меня была похожая травма. – Что, кофе боссу варил и надорвался? – не удержался Дебс. – Упал на тренировке. По конкуру. – А я думал, наездники все сплошь миниатюрные. – А я думал, каскадеры – молчаливые и скромные, – усмехнулся Беатрис. – И много ты до меня видел каскадеров? – Ни одного, – надменно вскинул брови Беатрис. – И теперь понимаю, что ничего не потерял. – Не ссорьтесь, мальчики, – в тысячный раз за два месяца повторил Марион. – Так все-таки, как это получилось? Дебс поморщился, вспоминая неприятное. – Я в такой картине в последний раз снимался, что там актерам и делать нечего было. Всё – мы. А я по глупости вляпался. Падал со второго этажа на спину, типа, с лестничного пролёта в гостиную. А там столик такой стоял журнальный. Ну, ты знаешь, как они делаются: разваливаются так красиво и заодно смягчают падение. А какой-то умник из реквизита поставил нормальный столик, такой прямо дубовый. Ну и все, перелом двух позвонков, смещение, разрыв чего-то там ещё. Хорошо, хоть спинной мозг не пострадал, а то бы валялся в каком-нибудь приюте, гнил заживо... – Почему ты мне не дал знать? – возмутился Марион. – Договаривались же! – Да ладно! Обошлось же. Болит только, зараза, и, знаешь, скованность такая, как будто я все ещё в корсете... – Тебе нужен массаж, – заявил всеми забытый Беатрис. – О как! – усмехнулся Дебс. – А ты у нас и массажист заодно? – Я? – сделал круглые глаза Беатрис. – Нет, конечно. Марион немного удивился, как по-омежьи повёл себя друг. Можно было заподозрить его в кокетстве, если бы это не было так нелепо. Массажист появился в тот же день. Он походил на двухметровую гориллу с розовощёким лицом младенца, на которое кто-то догадался прилепить чёрную окладистую бороду. – Бляяяя!.. – сказал Дебс. - Где же ты был, когда мы искали байкеров для "Трассы в ночь"? А потом добавил: – Я не пойду! Жить хочу, реально! – Ссыкотно? – прищурился Марион, и отступать стало некуда. Дебс выполз в гостиную лишь через полтора часа. Пока Беатрис провожал массажиста, каскадёр примеривался, как бы поудобнее улечься на диван. Трюк удался с третьей попытки. – Держи его от меня подальше, – простонал Дебс, увидев вернувшегося Беатриса. Тот, ни слова не говоря, поднял свитер страдальца и положил ему что-то на спину. Дебс взвыл. – Холодный компресс, – спокойно пояснил Беатрис, прижав жертву ладонью. – Через пятнадцать минут сменю на горячий. – Мари, он меня убьёт. Или я его, если встану! – Вот и не вставай. Показалось Мариону, или Беатрис и вправду задержал ладонь на плече больного на долю секунды дольше, чем было необходимо? Массажист стал приходить через день. Дебс был вынужден признать его мастерство и даже стал с удовольствием делиться с болью приобретёнными знаниями. – Он сказал у меня там образовалась соединительная ткань, что-то вроде шрамов. Её нужно растягивать, как бы разбивать. Реально больно, но зато я хоть сгибаюсь. И смотри, за плечи себя могу обнять! Дебс обнимал себя за плечи и осторожно сгибался, а Беатрис смотрел на него внимательно и немножко с гордостью, как на ребёнка, который впервые в жизни сел на трёхколёсный велосипед. Мариону становилось тревожно за нового друга. Ведь он слишком хорошо знал друга старого. Курьер доставил сценарий новой картины Стаха Новака, проходящей под рабочим названием "На изломе". Марион прочёл текст, не отрываясь, и понял, что его герой не занимал в событиях такого центрального места, как дал ему понять режиссёр, картина была о другом. Хотя, может быть, именно об этом: о становлении человеческой личности, о переоценке ценностей, об изменении мировоззрения целого поколения, целой страны. На фоне эпических событий семилетней войны жизнь одного омеги казалась песчинкой в море. Что ж, от него зависит, запомнит ли зритель именно эту песчинку. Марион стал вчитываться в сцены с его героем. С первых дней милый Натан завладел его воображением. Поглаживая живот, внезапно ставший огромным и тяжёлым, Марион думал: если будет омега, назову Натаном. А если альфа, то Андрианом? Об Андриане не думалось. Пускай Шай соображает, как внести жизнь в такой удручающе идеальный образ... Сценарий на столике у кровати, а за окном вздыхает весенняя ночь. Не спится Мариону-Натану. Взрослый омега, без пяти минут папа, ощущает себя застывшим на краю, на самой границе между детством и юностью, будто впервые наполняет его тёмное и сладкое томление, и он не знает ещё, что означает это желание петь, и плакать, и летать. Выходит на балкон Марион, выходит в ночь, в одуряюще сладкий аромат цветущих акаций, в серебряный лунный свет, в дыхание близкого океана. Обращает лицо к звёздам и чувствует, как входит в его грудь дыхание ночи и, смешавшись с кровью, бежит по венам, и наполняет душу неясной сладкой грустью, оттого что никогда не было такой ночи, и больше никогда она не повторится. Как же хочется, чтобы никогда не кончалась эта ночь, как хочется жить и непременно быть счастливым. А ещё – чтобы был рядом кто-нибудь близкий, с кем можно разделить неясное волнение и эту торжественную красоту, и вечную, и неуловимую... Зашевелился нерожденный малыш. Марион погладил живот ладонью и смахнул нечаянные слёзы. Как же, оказывается, он тоскует о несбывшемся супруге, как хочется, чтобы стоял он за спиной, положив щеку на макушку, обхватив за плечи и сильно, и бережно... А внизу, на веранде, куда из гостиной вели широкие стеклянные двери, вдруг послышались голоса: – Тебе бы омегой родиться, – говорил Дебс почти серьезно. – Замуж выйти, детей родить... – А тебе – альфой. Вероятно, каждый из них пытается тебе что-то доказать. – Пытаются. Может быть, поэтому я и стал таким, чтобы ставить на место этих, узловатых. Тихо засмеялся Беатрис. И так же смеясь, сказал: – Руку убери... – И не подумаю. Ммм, как пахнет от тебя. – Опомнись, я бета. От меня пахнет туалетной водой. – Пусть, какая разница. Так пахнет только от тебя, сколько бы бет ни покупали эту воду. – Дебс, не надо... Тишина, но кажется, что в этой тишине различал Марион тихие вздохи, и шёпот ладоней, скользящих по коже, и дыхание губ, открытых в поцелуе. Едва слышный глубокий стон и снова "не надо", но сказанное уже совсем по-другому. Так не просят – сдаются, не запрещают – дают согласие. Крохотной искрой в ночи зародилось желание и расцвело неторопливо и мечтательно, как редкий цветок в темноте. Стараясь ступать неслышно, Марион вернулся в спальню, лёг на кровать. Ладонь прошла по горлу, пригладила грудь, чувствительные соски, плотный живот. Скользнула ниже, обхватила горячее и твёрдое, двинулась неторопливо, будто растягивая удовольствие. Он был рядом, его альфа, запах его и тепло стройного тела, нежные губы, длинные пальцы. Волосы цвета лунных лучей, белая тонкая кожа, глаза, которые умеют смотреть так холодно... Оргазм получился длинным, и тягучим, и глубоким, как бывает после долгого воздержания. Марион вытер ладонь о простынь, в сонном бессилии закрывая глаза. Его альфа все ещё был рядом. Проснулся Марион ещё затемно от странного чувства, что происходит что-то неправильное и немного страшное. Простыни под ним промокли насквозь. Что-то влажное и липкое стекало между ног. Он нащупал на столике телефон, набрал Беатриса. Всхлипнул в проснувшуюся трубку: – Я рожаю, наверное... Но почему?.. Рожать было не больно, а страшно. Ведь что-то пошло неправильно, и виноват в этом он, бестолковый омега, который ничего не может сделать правильно! Супруга потерял, неужели теперь потеряет и ребёнка? Как могло это произойти? Потому что он ничего не ел первые месяцы, ревел, думая о себе, а не о ребёнке? Или оттого, что решил потешить себя прошлой ночью? Машина летела по тёмному шоссе, Дебс бил все возможные рекорды скорости. Тридцать миль до Лахайны, тридцать миль ночной дороги, петляющей над океаном. Рядом с Марионом сидел Беатрис, который уже успел позвонить врачу и в больницу и не забыл прихватить заранее собранную сумку и даже бутылку воды. Теперь оставалось только держать Мариона за руку, уговаривать, как капризного ребёнка: – Все будет хорошо, Мари, вот увидишь. Мой третий племянник родился семимесячным, а теперь всех братьев перерос, в футбол играет, меня на плечах носит шутя... Ты сильный, здоровый, молодой омега, все будет хорошо... Уговоры не помогали. Марион знал, что провинился перед малышом. Не сумел привязать его отца, не сумел доносить его до срока, неужели теперь потеряет и его?.. Он не сдержал тихого воя. – Прекрати истерику! – рявкнул Дебс. Видимо, тоже волновался. – Да, в самом деле, Мари, постарайся успокоиться. Дыши глубоко и медленно, сосредоточься на дыхании. Понимаешь, твой организм сейчас вырабатывает большое количество адреналина, а поскольку система кровообращения у вас общая... Марион догадался: бета нарочно заговаривает ему зубы, отвлекает своим занудством. Вот если бы Беатрису выпало рожать, он сделал бы это идеально, как по писаному, и точно в срок... Зазвонил телефон, Беатрис ответил. Повернулся к Мариону: – Твой врач уже на месте, в больнице. Все готово, все будет отлично. Нет, отлично уже не будет, это Марион знал слишком хорошо. За все приходится платить. Он выбрал карьеру, а заплатил за это семьёй. Любовью отца, любовью супруга, жизнью ребёнка... Больничный корпус вынырнул из темноты и показался чудовищем с распахнутой пастью освещённого подъезда. Дебс затормозил у самого входа, где уже стояли санитары с инвалидным креслом наготове. Ему помогли выйти из машины, усадили в кресло, покатили по светлым коридорам. В просторной палате, похожей на обычный гостиничный номер, уложили на кровать, принялись раздевать. Пришёл врач, нарочито бодрый, с ним акушер - немолодой щуплый омега. – Желаете ли вы, чтобы ваша семья осталась? – спросил врач. Марион не понял его вопроса, пока не увидел Беатриса и Дебс, сидевших на диване, одинаковым жестом сложив на коленях руки. – Да! – быстро ответил он. – Доктор, почему? Я не поднимал тяжёлого, не падал, не прыгал... – Так бывает, Марион. Не стоит расстраиваться, никакой трагедии не произошло. Рожать было почти не больно. Физиотерапия после травмы была больнее. Даже потеря девственности в далекой юности, по пьяни и по глупости, доставила больше физического неудобства чем то, что происходило с ним сейчас. И уже это отсутствие боли говорило о том, что все идёт совершенно неправильно, не так, как у других, нормальных омег. А потом у него на руках оказалось существо с большой лысой головой и темной кожей. Его глаза были закрыты, зато рот приоткрыт. Губы двигались, будто пытаясь что-то сказать. Марион осторожно прижал к груди то, что трудно было назвать человеком, но уже можно – сыном. – Простите, нам придётся вас разлучить, – мягко произнес врач. – Ваш мальчик дышит самостоятельно, и это самое главное. Но подкожный жировой слой ещё не успел сформироваться, поэтому ему необходимо тепло. Мы продолжим непрерывно снимать показатели жизнедеятельности: пульс, температуру, давление, количество кислорода в тканях. Инкубатор для этого обеспечен всем необходимым. – Мне можно туда? С ним? – прохрипел Марион. – Пока нет. Сейчас вам надо отдохнуть и выспаться. Я сделаю вам укол. А когда проснетесь, вас проводят в ясли. Там вы можете быть с ребёнком, за исключением времени процедур. – Доктор, каковы его шансы? – вопрос пришёл сам по себе и показался кощунственным. – Я дал бы ему хорошие пятьдесят процентов. Может быть, даже шестьдесят. Укол сделал своё дело. Сон наваливался тяжёлым одеялом, душил, сковывал. – Беатрис, дай знать Квентину, – прошептал Марион, проваливаясь в пыльную вату. Отчего-то казалось, что только присутствие его альфы может спасти их всех. Он один будет знать, как отвести беду. Он один...