(не)хороший парень

— Порог гениальности по IQ — 145, — вещал Намджун, стаскивая крупные наушники на смуглую шею. — Этот парень чертов гений. — Вы в своем кружке задротов поголовно фашисты? — Юнги иронично вскинул брови, лениво развалившись в громадном кресле. Хосок отвлекся от телефона, скосив короткий взгляд на привычно лояльного Джуна. — А ты злишься, что когда-то в этот «кружок задротов» не попал, умник? — Как жаль, — съязвил Мин. — А так хотелось. Мин Юнги был несуразным сгустком язвительности и скрытой заботливости. Мистер Темная Лошадка всей Хосоковской жизни, потому что более неоднозначных и старых (да, именно старых) не по возрасту людей Чон за свои двадцать два года идеальной — оберточной — жизни не встречал. Лощенный родительский снобизм обозлил его, но не воссоздал точно такую же богатую сволочь под стать окружению с детства. — Измерять интеллект — бредовое занятие. А измерять интеллект фашистским методом — вдвойне, — добавил он, и в его голосе ощущался искрометный сарказм. — Мир сошел с ума, если люди поголовно думают, что эта хреновая система способна уличить гения, которых не существует. Весь мир неправ. Всего три слова донельзя в точку описывали мировоззрения Юнги. Имеющий по каждому вопросу свое мнение, этот человек на корню отрицал что-либо обыденное с противным вкусом предрассудков. — Конечно, только дураки могли создать то, что сейчас тебе жизненно необходимо, — пожал плечами Джун, натянув наушники на голову и развернувшись обратно к компьютеру. С Юнги было бесполезно спорить. У этого прокуренного алкоголика был неисчерпаемый сундук аргументов в мозгу. И в споре помогала выиграть не истинность тезиса, а глубокая и неоспоримая убежденность в нем. Хосока это и восхищало, и раздражало одновременно, ведь он сам не раз попадался на обманчиво-абсурдные принципы Юнги, которые впоследствии выжимали из Чона все накопленное самообладание. — Восемьдесят лет назад его бы приняли за истинного арийца. Правда, если бы не узкие глаза, — тонкие пальцы поддели смятую пачку сигарет из кармана. — У него IQ 148, но он типичный болван. И этот Тэхен, новоиспеченный гений, наверное, такой же. — Если бы все это было нацистским бредом, не существовало бы Менса, — Хосок не хотел подкидывать дров в костер, но не сумел смолчать. — И еще кучи мировых организаций. — Так я к тому и веду, — Юнги снова иронично усмехнулся, закуривая сигарету и щурясь. — Весь мир — тоже болван. Все эти интеллектуалы, двигатели прогресса всего лишь рабы утопии. Я сдохну, ты сдохнешь и они сдохнут. Все эти смешные труды — коту под хвост, когда сдохнет и планета. Целесообразней было бы назвать Юнги гнусливым мудаком, но язык не поворачивался. У него была своя зона комфорта: алкоголь, который на время убивал паразитов в голове и не позволял смотреть на мир трезвым взглядом; сигареты, напичканные сомнительной дрянью, и четко обозначенный круг друзей — смесь единомышленников и не, — с которыми Мин время от времени оттягивался и которых выставлял жертвами собственных отягощенных ахинеей и антиутопией идей. И был также ряд причин для подобной зоны комфорта. Он был стопроцентным несчастным человеком, а это несчастье имело неизменный исток — собственная голова. Он и Намджун были в коей-то мере похожими: оба были отпрысками зажравшейся фарисейской среды, которая автоматически устремила их сюда, в престижный университет, потому что… а иначе как? Дети высокопоставленных чиновников, — им с рождения выгравировали биографию под младенческой кожей, уклоняясь хоть на дюйм от которой, они по умолчанию становились аутсайдерами в собственной семье. То, что сейчас они находились здесь, было волей родителей, которые в добровольно-принудительном порядке отобрали у обоих недосягаемую мечту, вмиг превратившуюся в запретный плод. Который стал слаще в миллион раз после. — Чистой воды пессимизм, — в проеме двери появился Минхо, а в его руках была привычная банка шипучего пива. — Твоя пропаганда тленности бытия похожа на подростковый дневник обиженной на весь мир девчонки. Хосок, которого всегда затягивало в себя экзистенциальное зыбучее болото Юнги, попытался спрятать улыбку. Чхве Минхо, их общий друг, старше его самого всего на год, отчего-то всегда находил, что ответить Юнги. И, как ни странно, попадал прямиком в цель: Мин действительно был обижен на весь мир, поэтому и ненавидел его. — Забавно это слышать от вечно позитивного придурка, — равнодушно ответил Юнги. — Быть счастливым — значит жить и не видеть ничего дальше собственного носа. — Всегда есть выход — суицид, — пожал плечами Минхо, отпивая из банки пиво, пока мимо него тиснулся Тэхен. — А вообще — отличие в мировоззрении человека. Конечно, если для тебя вся Вселенная прогнила, то и ты будешь гнилым. Хосок приветливо улыбнулся ему и похлопал по обивке дивана рядом. — Если я когда-нибудь сдохну по собственной воле, не вините в этом Минхо: он всего лишь придурок, — Юнги проследил взглядом за Тэхеном и, увидев, рядом с кем приземлился младший, отвернулся обратно. — Вините в этом человеческую жизнь. — Заткнись, хен, — хохотнул Минхо. — Сейчас ты похож на того, кто взаправду готов в любой момент выпилиться. — Хен, мне кажется, он сходит с ума, — прошептал Тэхен в чужое маленькое ухо, так, чтобы его не услышал никто, кроме Хосока. Чон постеснялся собственных мурашек, поползших вдоль шеи, позвоночника и рук. — У него есть для этого причины, — заторможено ответил Хосок, от неловкости боясь встретиться взглядами с младшим. — Значит, можно быть сумасшедшим, если тебя оправдывают причины, — Ким упоенно смаковал чужое умозаключение на языке, не отодвигаясь от заметно напряженного Чона. — Всему есть причины? Иногда Тэ казался взрослым ребенком, который задавал странные вопросы и хитро пялился в глаза, ожидая ответа. Этот инфантилизм мог бы казаться милым, если бы не был таким подозрительным: двадцатилетний гений не мог не знать больше обыкновенного Хосока. — А как иначе. — О чем шепчетесь? — Минхо небрежно приземлился рядом, вытянув длинные ноги и заставив Хосока немного отстраниться от младшего. — Вижу, вы спелись. Как давно? — С тех пор, как я нашел их спящими на собственной кухне, — Юнги в доказательство своих слов кивнул подбородком в сторону коридора. — Хосок, тебе нельзя пить: начинаешь водиться с малолетками. — Тебе напомнить ту девчонку со старшей школы? — хохотнул Минхо, очевидно, снова нарываясь на полемику. — Сколько ей было? Восемнадцать? — Какая разница, если она выглядела на двадцать пять? — хмыкнул Юнги. — Но ей было восемнадцать, хен. — Будешь мне втирать, что в мире, где созданные людьми роботы умнее самих людей, убивающих из-за денег и власти себе подобных, трахнуть несовершеннолетнюю школьницу по обоюдному согласию — преступление? — Мин изогнул темную бровь, и его рука снова потянулась к сигаретам. — Уже третья за раз, хен, — заметил Хосок, впиваясь взглядом в чужую белую руку, что тут же застыла в миллиметре от бело-синей пачки. — А… точно. Хосок нервно сдер зубами засохшую корочку с губ. Кабинет шефа был пугающим и очень кстати возвратил его из потока мыслей в реальность: мрачное помещение с единственным небольшим окном, плотно задернутым офисными жалюзи, вмещало в себе лишь стеллажи для документов, большой стол, пару мягких стульев подле и массивное кожаное кресло, в котором глава Ли так любил задумчиво вертеться, оперев тяжелый подбородок о крупные пальцы. — Докладывай, — кивнул он в сторону Джингю, что занял один из тех самых стульев. Чон перевел взгляд на вредного коллегу, который не упускал и момента, чтобы не задеть ехидным замечанием новичка. Сегодня он опрашивал соседей Чимина, и Хосоку пришлось взаимодействовать с этим человеком почти весь рабочий день. — Никто не видел подозреваемого, — произнес Джингю. — А камеры, находящиеся максимально близко к дому, его не зафиксировали. — Но это не отрицает возможности, что Чимин все-таки мог вернуться домой: камеры расположены только со стороны тротуара, — встрял Хосок, чем привлек внимание и Джингю, и шефа. — К тому же, ракурс не позволяет увидеть входную дверь. Мы не можем утверждать, что он дал неправдивые показания. Глава пару секунд испытывал Чона тяжелым взглядом, а потом поднял брови и уставился на подписанные Чимином протоколы. — Одна камера зафиксировала Чимина, — добавил Хосок в защиту друга. — Он был как раз на пути домой, но свернул в узкий проход. Возможно, он просто сократил таким образом дорогу. — Вы это проверили? — Ли поднял взгляд с бумаг в руках и снова вперил его в самого младшего в коллективе. — Да. Если свернуть в тот проулок, можно действительно добраться до дома подозреваемого, но это отнюдь не сокращает путь, — пожал плечами Джин, отвечая вместо Хосока. — К тому же, там небезопасно: эти узкие участки дороги почти не освещаются, причем там нередко можно встретить наркоманов. Только в прошлом году полиция задержала нескольких распространителей марихуаны. Хосок понимал, что отсутствие алиби и встреча с жертвой накануне убийства даже ввиду отсутствия других доказательств вины Чимина все равно делали его главным подозреваемым в этом деле. Следственной группе попросту не за что было цепляться больше, и, вероятно, они все искренне надеялись, что попали на правильный след. Конечно, кроме Хосока, ведь он все еще верил Чимину: Чон знал этого мальчишку всю его сознательную жизнь, он не мог обвинять того, с кем был так близок. Однако это не отрицало просачивающегося под кору головного мозга сомнения. Как давний друг, Хосок не мог закрывать глаза на, очевидно, не такие невинные стороны Чимина, которые только сейчас стали всплывать на поверхность. — Я запрошу ордер на арест, — глава отложил, наконец, бумаги, удостоверившись, что обо всем остальном Чимин не лжесвидетельствовал. — Все свободны. Губу прострелило болью, и Хосок раздраженно слизал с нее выступившую каплю крови. В голове не укладывалось то, что Чимин может оказаться в камере предварительного заключения. Если судья все-таки выдаст ордер на арест, а, Хосок был уверен, он это сделает, поскольку на этом этапе не обязан проверять доказательства на достоверность; Паку за счет тяжести преступлений, которые на него неоправданно повесили, придется отсидеть за решеткой не примитивные пятнадцать-двадцать, а около шестидесяти суток. Что уж говорить о заголовках интернет-статей и телевизионных новостях? Все это способно сломать социальную жизнь человека. — Эй, — Чон вздрогнул, когда Джин отрезвляюще хлопнул ладонью по чужому предплечью. — Пойдем. Хосок еще раз окинул коротким взглядом опустевший кабинет, прежде чем выйти оттуда. Они с Сокджином выходили последними. За столом все еще оставался сидеть глава, сосредоточенно рассматривая документы в руках. Во внимательном строгом взгляде отчетливо ощущалась тяжесть опыта и мудрости, а раскидистые паутины морщин, что опоясывали огрубевшее лицо, ни грамма не заставляли усомниться в благоразумии этого человека. И Чон искренне надеялся, что шеф уже на этом этапе понимал, что не может быть настолько простым поймать того, кто идеально замел за собой все следы. — Тебя подвезти? — Джин натянул на широченные плечи ветровку, хлопая руками по карманам, и вопросительно посмотрел на так и не шелохнувшегося по приходу в их общий, уже пустой кабинет Хосока. Тот сидел в собственном кресле и пялился в одну точку. Джин, так и не дождавшись ответа, подошел к стажеру и присел на край чужого стола. Хосок отреагировал только на щелкающие пальцы перед своим лицом. Он тут же с немым вопросом уставился на сонбэ, немного хмуря невыразительные брови. — Как домой добираться-то будешь? — усмехнулся Сокджин. — А… На метро, — растерянно ответил Хосок. — Могу подвезти. Чон заторможено кивнул, вставая вслед за Джином. Тот подхватил со стола свой неизменный дипломат и звякнул ключами от машины, пока Хосок лениво натянул на себя темную куртку. Это был поздний вечер — неизменное время, когда Чон обычно возвращался домой. Почти всегда Джин выходил вместе с ним, иногда задерживался еще дольше, и Хосок не видел для этого стимулов. Но подобная добросовестность не могла не восхищать. Хотя и отдавало все это маниакальной преданностью своему делу. В преддверии декабря было чертовски холодно, Хосок в распахнутой куртке никак не ожидал, что его едва не снесет ледяным ветром. Джин хлопнул входной дверью и заметно поежился, снимая с машины сигнализацию. — Может, — Сокджин обернулся на шагающего сзади Хосока. — Ты не против выпить? — А? Чон думал, что ему послышалось. Джин всегда казался ему слишком правильным, чтобы баловаться алкоголем и таскаться по забегаловкам. — Нет, — тут же одумался Хосок. — В смысле, не против. — Хорошо, — Сокджин улыбнулся и приземлился на водительское место, сразу же заводя машину. — Я думаю, тебе нужна такая терапия. — Такая? — Хосок поднял брови, хлопая дверью и пристегивая ремень безопасности. — Я уже давно не запиваю проблемы алкоголем: это ни к чему не приводит. Разве что к расслаблению на несколько часов. А потом опять тяготы жизни. — Это по-взрослому, — Сокджин одобрительно покачал головой, настраивая печку в машине. — Когда я только-только устроился в отдел, этого, к сожалению, не понимал. Тут есть небольшая закусочная неподалеку, вот там все и происходило. — Так плохо работалось? — Ужасно, — Сокджин засмеялся. — У меня был период, когда я не мог спать и есть. И он как раз припал на первые месяца работы здесь. Эта забегаловка действительно оказалась совсем недалеко. Хосок за разговором даже не заметил, как Джин припарковался у бордюра и, затянув ручник, заглушил двигатель. Чон отстегнулся и тут же вылез из машины. На тротуаре было многолюдно, хоть уже давно стемнело. Мимо проходило много девушек с оголенными участками тела в такую промозглую погоду, и Чон не смог сдержать незаметного вздоха: никто никого не боялся. Объявления о шизанутом маньяке, казалось, совсем не пугало ни молоденьких барышень, ни женщин постарше. Конечно, каждый вправе самонадеянно считать, что плохое может случиться с кем угодно, но не с ним самим. — Это место? — Хосок поднял взгляд на название. «У дядюшки». Семейное гнездышко, очевидно. — Ага. Тут приятная атмосфера, — кивнул Джин, предаваясь ностальгии. — У меня нет родителей. Поэтому все такое теплое очень притягивает. Чон резко обернулся на Джина, но тот только похлопал его по плечу и зашагал в направлении закусочной, вероятно, чтобы не отвечать на возможные вопросы. Но Чон и не хотел их задавать. Тут пахло дымом, жареным мясом и терпким соджу. Хосок уже забыл, когда в последний раз бывал в таких местах с кем-то, кроме Юнги и Тэхена. Чон неловко пристроился за свободным круглым столиком и принялся осматриваться: здесь действительно было уютно и по-домашнему. Они заказали много жареной говядины и пару банок светлого пива. — А… машина? — спустя где-то минут двадцать Хосок вопросительно посмотрел на сонбэ, держа в пальцах уже пустую емкость из-под спиртного. — Услуги драйвера, Хосок, — Сокджин опрокинул в себя последний глоток пива в опустевшей банке и аккуратно поставил ее обратно на стол. Этот человек давно вырос, сделал для себя вывод Чон. Джину было больше тридцати, и он уже разучился развлекаться так, как Хосок все еще умел. Между ними застыла трепетная меланхолия: не было громких нетрезвых возгласов или обезбашеных пьяных выходок. Зато были вдумчивые взгляды и комфортное молчание с редкими тихими репликами, чтобы не зыбить укромное спокойствие. И Хосок еще ни разу так не отдыхал в компании человека, чтобы просто думать. — Я был почти таким же, как ты, когда устроился в следственный отдел, — Ким елозил металлическими палочками по мясу с листьями салата в тарелке, смотря куда-то сквозь стол перед глазами. — Проработал совсем ничего — где-то пару месяцев, — и поступило дело об изнасиловании. Хосок поднял взгляд на задумчивого сонбэ, голос которого был тихим в сравнении с шумом окружающей обстановки, но этот контраст заставлял Чона обострить внимание и слушать только Джина. Было удивительным, что Ким самостоятельно завел разговор о своем прошлом, потому что стажеру он казался строгим хранителем собственных скелетов в шкафу. — Изначально подозревались какие-то типы с того района, где вся это история произошла. А потом привели в участок моего лучшего друга, и я растерялся, — Джин отложил палочки в сторону. — Верил до конца, что не он. Рыл так глубоко, как мог. Я чуть с катушек не слетел — ему светил срок, причем приличный. За изнасилование несовершеннолетней на тот момент давали до десяти лет. Я чувствовал такую ответственность за друга, что совсем забыл о бедной девчонке, которая боялась даже в глаза мужчинам смотреть после этого. Сокджин редко поднимал на Хосока свой взгляд, только сжимал иногда руки в кулаки и, в целом, выглядел очень разочарованным. В себе. — Я знал его так долго, что мог бы назвать тем, кого уже выучил вдоль и поперек. До конца не мог понять, почему в ее гениталиях нашли след его ДНК. Почему под ногтями эпителий, черт возьми, его кожи. С одной стороны — он, который клялся, что его подставили. А с другой — она, которая едва увидела этого ублюдка, так сильно истерила и тряслась, что мы думали, это не прекратится. Только тогда я и понял, что полный придурок, попавший под влияние друга. В суде он все-таки признался, что изнасиловал ее, но, как и все подобные сволочи, обвинил во всем захлебывающуюся в слезах девчонку. Понимаешь, Хосок, — Сокджин, наконец, поднял голову. — Этим людям не жаль ни родных, ни посторонних. Хосок не знал о жизни сонбэ ровным счетом ничего, но после всего сказанного Джином за этот вечер, сделал вывод, что у того была сложная жизнь. В любом случае, это было нелегко — принять чужую правду, после которой Хосок ощущал себя стрелкой метронома, настолько противоречивы были его чувства. Аналогичность их с Сокджином ситуаций пугала и буквально заставляла оглянуться, посмотреть: Чимин и вправду не был способен на что-нибудь ужасное? И в то же время Хосок понимал, что нельзя обобщать и что произошедшее с Джином было всего лишь волей несчастливого случая. — Это сильно подкосило меня, и я уже не думал, что на самом деле имел талант, хотя мечтал с детства работать в полиции. Но пришлось взять себя в руки. Тот человек, что воспитал меня… Он не хотел бы, чтобы я так запросто сдался, — Джин не был пьяным, хотя взгляд казался маслянистым и выдавал выпитое за вечер спиртное. — А сейчас? Спустя столько лет ты все еще… — Нет, что ты, — Джин запротестовал, перебив Хосока, и хотя он казался честным сейчас, Чон знал, что Ким лукавил: сонбэ все еще ненавидел себя за тот случай. — Это оставило след, но я пытаюсь двигаться дальше.

***

Шею холодил прохладный воздух, а перед глазами Хосока лежали письменно изложенные показания Пак Даан. За окном тужилось небо, норовя в любой момент сорваться ливнем, и если бы Чона спросили, где он в данный момент хотел бы оказаться вместо привычного кабинета в отделе, Хо бы ответил, что где-то на окраине города. На какой-нибудь ветхой скамейке с неровными ножками, одна из которых въелась бы во влажную землю глубже другой. После периода относительного спокойствия, его жизнь взорвалась спектром серых и черных цветов, потому что назвать происходящее чем-то ярким не поворачивался язык. Но тем не менее оно впиталось в будни Хосока до такой степени, что стало занимать более восьмидесяти процентов его жизни. Странно, но он отчего-то стал часто вспоминать слова Джингю, произнесенные тем странным утром, когда на влажной почве нашли изуродованное девичье тело. В душе он ненавидел убийцу ровно настолько, насколько хотел разгадать его. Второе преступление стало отдельной историей, которая вертелась вокруг двух людей — жертвы и преступника. Следственно-оперативная группа разом с населением Кореи выступали в роли придирчивой аудитории, у которой было право на любые эмоции. В частности и на сочувствие жертве. Хосоку было ее жаль. И не с самого начала, когда он увидел чернозем и искромсанную одежду, что облепили сине-белый труп со всех сторон. А много позже, — при прочтении показаний ее лучшей подруги. В Чжиын вмещалось две личности. Первая — самоуверенная красотка, которой палец в рот не клади. Вторая — маленькая плачущая девчонка, у которой не было должной свободы. Первая накладывалась на вторую, и получался вполне логичный симбиоз, потому что подобное было типичным примером строения масок около пятидесяти процентов всех женщин-стерв. Хосоку было легче понять ее: это как злодейское клише в большинстве книг, фильмов и сериалов. Что-то напускное сильное защищало хлипкое постыдное нутро. В прошлом контр-адмирал флота, отец Чжиын был строгим деспотом, который с порицанием относился к подростковой вседозволенности и на опыте собственного жесткого воспитания пытался взять под контроль жизнь дочери. Чжиын росла идеально-примерным ребенком, накапливая в душе необъятную обиду на родителей за то, что не могла гулять допоздна и делать всего того, что делали ее сверстники. А так как в собственном доме ей приходилось послушно молчать и в одиночестве глотать собственные соленые слезы, в обществе, среди одногодок, она пыталась выставить себя той, кто при всей своей примерности была много лучше них, — тех хорошистов и двоечников, которые, выпустившись со школы, не будут ничего из себя представлять. А она в любом случае будет, и это подпитывало Чжиын вплоть по поступления в университет. На первом курсе, когда она перебралась в купленную проникнувшимся доверием к послушной дочери отцом квартиру, Чжиын, будучи вдали от сурового родителя, сорвала с себя уже изрядно подгнившую цепь, и старалась быть везде, где бы хотелось очутиться уже слишком давно. Клубы, выпивка, парни. Те люди, с которыми бы она действительно хотела общаться, а не лишь навязанные родителями, как «хорошее общество». Только прознавший об этом к концу учебного года отец разразился криком, который едва ли не перерос в побои, и снова отобрал у дочери ту самую желанную свободу. Все это, по крайней мере, объясняло, почему в информационную эпоху Чжиын была зарегистрирована только в классическом месседжере, а адресатами ее сообщений были родители и Даан. Не было переписок ни с другими ребятами из университета, ни уж тем более с Чимином, который, по показаниям той самой лицемерной подружки, стал яблоком раздора между девушками. Обеих зацепил, и обе не хотели проигрывать, — в этом была суть ссоры, которая так и не закончилась перемирием, и Чжиын умерла, затаив обиду на лучшую подругу, которая, как оказалось, носила лишь название таковой. Даан не любила Чжиын. И Чимин не был в нее влюблен. Она скончалась в муках, отчаявшаяся в собственном несчастье, пока отец был в командировке последний день и так и не смог запретить дочери пойти на свидание с парнем и возвращаться глубокой ночью домой. Хосок поднял взгляд с бумаг, но все еще не мог снять с себя чужую шкуру, которая выросла поверх его собственной, пока он читал все это вплоть до корявой подписи. Береженное все равно не уберечь: на все воля случая. - Где она сейчас? – Чон обернулся на работающего за соседним столом сонбэ. – Пак Даан. Джин пару секунд молчал, что-то дописывая, а затем поднял голову и вопросительно посмотрел на стажера. - Точно не здесь, - откинув ручку, ответил все-таки Ким. – Не осуждай ее. Идти наперекор и без того не находящему себе места отцу подруги – такая себе затея. Все это человеческая трусость и эгоизм, что есть и в тебе, и во мне.