(не)хороший парень

— То есть… подозреваемый — наркоман? — Джингю иронично приподнял брови, складывая руки на поясе. — Выглядит хорошим парнем. О таких, как правило, и не подумаешь в плохом ключе. Хосок расстегнул ветровку, не обращая внимания на коллегу. — Эти смазливые цветочные мальчики, которых родители так любят ставить в пример, порой оказываются теми еще двуличными ублюдками, — продолжил Джингю, оборачиваясь на вошедшего только что стажера. — Ты ведь и не подозревал? Чон глубоко вдохнул. Ему хотелось ответить, что это вообще не его собачье дело, но приходилось сдерживать себя. — Я еду сегодня на обыск, — Джин кивнул Хосоку, пока тот теснился между их столами, чтобы сесть, наконец, в собственное кресло. — Чимину приставили неплохого адвоката. Думаю, уже совсем скоро его выпустят из ИВС с подпиской о невыезде. Естественным образом здесь постарался отец Чона, связи которого паутиной оплетали едва ли не всю государственную верхушку Сеула. Хосоку даже не нужно было узнавать у матери подробности, ведь семья Пак дружила с его родителями. И в этом не было ничего зазорного, — чтобы попросту помочь своим близким. — С таким адвокатом ему, возможно, даже удастся избежать срока за хранение, — добавил Джин. — Я бывал на заседаниях с его защитой. Все это такая софистика, — он усмехнулся, переводя взгляд на обернувшегося к нему коллегу. — Флэтчер Рид собственной персоной. — Достаточно убедительно подать, чтобы заставить человека поверить, что Земля плоская, — согласился Хосок. — Хорошо, что у нас не действует суд присяжных. Иначе с подобными умами половина преступников спокойно шастала бы по стране. — Это слишком тонкий вопрос. Я думаю, без пива его трудно рассматривать. Чон улыбнулся. Несмотря на то, что ситуация вполне могла благополучно разрешиться, было тяжело и гадко на душе. Чимин, свернувший с тротуара, с большой вероятностью, как он сам и признался на допросе, купил там три грамма ганжи. Личность распространителя семейки каннабиса, с которым он в любом случае связывался, Пак удосужился не раскрыть, хотя это было вопросом времени: Хосок абсолютно точно знал, что Чимин был не из особо отважных и принципиальных, и заставить его говорить можно было одним лишь запугиванием. Совершенно без насилия, чем ни один дознаватель не брезговал. Дальше — дело за приставленным к нему крутым адвокатом. И если все-таки (хотя Хосок в этом сомневался) адвокат не выиграет дело, отец Чона был вполне способен надавить на нужные точки, чтобы судебное разбирательство приняло исключительно тот вектор, который выгоден обвиняемому. Хосок заведомо знал, что Чимин не сядет. Но это никак не давало команду «стоп» совершенно противоречивым процессам, что происходили в его черепной коробке: он любил своего друга и ни в коем случае не желал ему зла, но настолько страстно дискутируемая Сократом и Платоном тема справедливости, всплывая в мыслях, ставила в логический тупик. Чон естественным образом не мог выбрать, какое все-таки отношение было у него к сложившейся ситуации. Эгоистичное облегчение или нарастающее презрение к этой социальной иерархии, высокопоставленные представители которой по щелчку пальцев вмешивались в правосудие государства и уничтожали понятие справедливости как таковой. Хосок понимал, что практически все люди были достаточно правильными в своих суждениях до тех пор, пока их не касалась подобная ситуация: когда выбор стоит между лишением свободы, дабы не подрывать авторитет законодательства и морали, и возможностью выйти из воды сухим при помощи связей. Совершенно очевидным был приоритет между этими вариантами. Никому не хочется быть одним выбивающимся «лысым» из большинства откупившихся, ведь если все смогли остаться внешне незапятнанными, почему бы так не сделать еще кому-то? Правда, это самое большинство когда-то тоже начиналось с одного «лысого». Хосок откинулся на спинку кресла, доставая из кармана джинс звякнувший телефон. Бумажная работа расслабила его и позволила погрузиться в размышления, но пришедшее сообщение от Юнги напрочь сбило эту меланхоличную атмосферу. Тот говорил о встрече. Мин Юнги, в целом, не был тем человеком, который о чем-то просил. Хосоку, в отличие от друга, не было гораздо легче находиться в кромешном одиночестве, чем в компании. И то, что Юнги уже второй раз подначивал его встретиться, о чем-то говорило. Чон решил согласиться. Вероятно, этому поспособствовали обеденный перерыв и полупустой отдел: большая часть уехала на обыск. Иначе он бы снова перенес встречу. Хотя бы на сегодняшний вечер. Небольшое кафе рядом с работой было ближайшим местом, где можно было встретиться в комфортной обстановке. Хосок по понятным причинам явился первым, заняв столик у окна. На улице была очень неопределенная погода: тяжелые облака то заволакивали собой солнце, то услужливо расходились. Правда, это не отменяло сырости и холодного ветра. Молодые девушки, кутаясь в пальто, поочередно проходили мимо. Парни, более зрелые люди. Мимо прошла компания гомонящих школьников. Хосок отвернулся от окна, посматривая на стеклянную входную дверь. Юнги зашел спустя десять минут. В длинной темной ветровке с кучей заклепок и драных джинсах. Ворох наверняка беспорядочно уложенных угольных волос скрывала черная кепка. Хосок понял, что Мин совершенно не изменился с их последней встречи. Он был бледным, худым и очень подходил под эту промозглую погоду. Хосоку было немного стыдно сейчас смотреть в глаза Юнги. Тот всегда расценивал все по-своему, а раз уж так происходило, то доказать что-то было из разряда нереального. Спасало только то, что Мин, как правило, зрел почти в корень. — Привет, — сероватые покусанные губы растянулись в улыбке. Хосоку показалось, что засохшая кожица на губах вполне могла треснуть, и их, возможно, пронзила сейчас боль. Но он лишь кивнул с улыбкой и потянулся для рукопожатия, совсем не ожидая, что черствый Мин Юнги дернет его за ладонь на себя и обнимет, слабо хлопая по спине свободной рукой. От него несло сигаретами, улицей, чем-то терпким и только ему присущим запахом. — Давно не виделись, — оправдал себя Юнги, садясь напротив. — Точнее, ты просто перестал появляться у нас, — подошедшая официантка заставила его обернуться на себя и даже проводить коротким взглядом свою филейную часть и худые бедра. — Какао. — Я помню, что ты не пьешь кофе, — кивнул Хосок, даже не обратив внимания на девушку. — Прости, что так получилось. — Брось, — тут же ответил Мин. Хосок замолчал. Он не знал, что происходило в жизни Юнги катастрофически дольше, чем мог себе позволить близкий друг. Даже понимание того, что этот человек вряд ли позвонит или напишет первым, будь у него необходимость в этом, не выводило Чона из того состояния, в котором он провел прошедшие полгода. Тэхен стал для него важнее. И разрыв отношений с Тэхеном неожиданно окунул Чона в глубокую яму, из которой он эгоистично не мог увидеть, что происходило там, наверху, с его друзьями: Юнги, Намджуном и Минхо. — Выглядишь не очень, — усмехнулся в чашку Мин. — Веселая ночка? — его взгляд многозначительно упал на подобравшийся гармошкой ворот гольфа. — Какая страстная женщина. Должно быть, у нее большой рот. Хосока едва не подбросило на месте. Шея и щеки запылали от попавшего в цель замечания Мина. Он тут же коснулся ворота, подтягивая его выше. Юнги не знал. Никто не знал. Можно было считать, что вся их компания вязла в недосказанности, бессовестным инициатором которой был Хосок. — Как же легко тебя смутить, — спокойным голосом произнес Юнги, опуская голову и пряча взгляд за козырьком кепки. — Надо же. — Как ты? — Хосок тут же поспешил перевести неприятную для себя тему. — В последний раз, когда мы разговаривали, я даже не поинтересовался. Мин сперва не ответил. Буквально пару минут он, склонившись над чашкой, молчал. Чон не видел из-за кепки взгляда Юнги, но ему было достаточно и перекатывающихся под кожей желваков на чужой челюсти. Тот позвал его не просто так, и, вероятно, ожидал этого вопроса от Хосока. — Скорее всего, я попаду в ад, — Юнги достал из кармана ключи от машины и квартиры, дорогой телефон и кожаное портмоне. — Повернись направо, — Хосок выполнил просьбу и вновь уткнулся взглядом в серый тротуар. — Видишь, черная спортивная тачка прямо перед твоим носом? — Чон кивнул, кажется, догадываясь. — Эти ключи от нее. Хосок перевел взгляд на чужие белые пальцы. Юнги небрежно швырнул небольшой пульт на середину стола. — Там, в Каннаме, в небоскребе, моя двухэтажная квартира, — добавил он, глядя прямиком в глаза Чона. — Здесь, — он поднял со стола портмоне. — Куча гребаных бабок. Мой банковский счет похож на сокровищницу Скруджа Макдака. Хосок, — Юнги ненадолго замолчал. — Я продался. Чон выдохнул. В теле поселилось напряжение. Что заставляло не религиозного человека говорить про ад? И более того, — что заставляло Юнги вообще говорить с кем-то о своих проблемах? — Я продался собственным родителям. За тачку, из-за которой эти девчонки вешаются на меня. За огромный пентхаус, оформленный в идиотском стиле хай-тек: все серое. Металлическое. Куча стекол. И совершенно нет и капли уюта. За эти грязные сворованные у людей деньги, которыми мерзко даже подтирать задницу. Я, черт возьми, продажный кусок дерьма, — Юнги снял, наконец, кепку; его черные волосы растрепались, но парень даже не потянулся рукой, чтобы пригладить их. Хосок сидел и совершенно не двигался. У него не находилось слов, чтобы что-нибудь сказать: казалось, все обрело пустоту, ведь такое состояние Юнги вряд ли можно было хоть как-то утешить. — Я нихрена не учился, ты же знаешь. Мой красный диплом проплачен до последней буквы, — продолжил Мин. — Но меня впихнули на должность городского прокурора спустя три года работы помощником судьи. Я все делаю под диктовку, моего мнения никто не спрашивает. Что-то вроде корчащейся куклы на шарнирах с ватой в голове. Чон только сейчас заметил красные глаза Юнги, чернеющие мешки под глазами и глубоко впавшие щеки на нездоровом лице. От этого перехватывало дыхание и просыпалась жалость. Значит, Юнги все-таки склонили к тому, от чего Мин отбивался с малых лет; не хотел подчиняться стальной системе. Сейчас ответственность за близкого человека давала под дых. — Я ненавижу свою работу, — неэмоционально прошелестел он, будто уже привык повторять это если не кому-то, то хотя бы в своей голове. — Знаешь, человек восемьдесят пять процентов своей жизни посвящает работе. Каково посвятить свою жизнь тому, что ты ненавидишь и от чего превращаешься в того самого жука из повести Кафки? У меня и впрямь выросли мерзкие клешни, мой мозг будто атрофирован… — Ты пьян? — выпалил Хосок, абсолютно точно будучи уверенным в положительном ответе. — Пьян, — осклабился Юнги. — И сел за руль пьяным. Вот столько, — он показал на пальцах. — Мне не хватило, чтобы сбить сегодня чьего-то пекинеса. Хосок впился локтями в толстый деревянный стол и прикусил зубами костяшки сложенных у подбородка рук. Юнги снова рушился. — Эта бабуля так орала мне вдогонку, что я хотел выйти из машины и придушить ее. Поверь, моего самообладания едва хватило: я сделал музыку намного громче и превысил скорость почти в два раза. У меня на счету за этот сраный день почти пять штрафов. Но, если честно, больше всего мне хотелось от этой скорости разбиться. Въехать в фонарный столб или перевернуться при заносе на повороте, — Юнги перевел взгляд на панорамное окно. Хосок тут же вспомнил оскал Тэхена и его потрошащие нутро вопросы о том, хочет ли Чон жить. Эту скорость, слышимое дыхание смерти, громкую музыку. Почему-то сейчас Юнги и Ким были так похожи в своей безумности. Только первый не боялся смерти, хотя неосознанно заносил ногу над пропастью, а второй боялся, однако осознанность его вчерашних действий пугала Хосока до чертиков даже сейчас. — Тогда почему?.. — Чон не стал заканчивать вопрос, потому что не знал, как правильней его построить, дабы Юнги ничего не задело; его шаткое состояние пугало и принуждало относиться, словно к треснувшей хрустальной фигурке, чтобы та от напора не лопнула. А еще, он просто был уверен, что друг поймет, о чем речь. — Я думал, что быть ободранным бомжом без документов и имени, зато с туберкулезом, где-то в подворотне, намного хуже, — негромко проговорил Мин, все так же не оборачиваясь. — Ты можешь думать, что так и есть. Но, правда, хуже — ощущать себя продажным дерьмом, не иметь ни свободы слова, ни свободы действий, только подчиняться каждую секунду этим псинам наверху. А обратного пути нет: из тебя сделают живой недееспособный фарш. Эти люди настоящие ублюдки. Родители Юнги были вполне способными на это. Сейчас ему, как сыну лидера консервативной партии, ни в коем случае нельзя было оплошать. Если случится скандал, камни полетят не только в его отца, но и в партию в целом. Часть народа может попросту отвернуться и в дальнейшем не оказывать поддержку. Но это было чертовски важным в демократическом государстве. В таком случае, можно было только догадываться, что могут сделать с Юнги. — Разве что… хитрость лисицы и сила льва, это, знаешь, как у Макиавелли, — он усмехнулся, доставая пачку сигарет и зажигалку. — Но у меня этого нет. Только злость. Юнги прищурился, подкуривая сигарету. Изо рта валил дым. Правда, в кафе курить было запрещено. «Злость тоже может стать инструментом, — Хосок не стал озвучивать, потому что, если честно, это был хреновый совет: вендетта часто выходит за рамки, если таковые у этого явления есть, а то, что чрезмерно, увы, уже никак нельзя рассматривать в качестве добродетели. — Злость и месть — это вообще не добродетели. Взаимоисключающие понятия. И даже если у Юнги есть причины стать злым гением, они ни в коем случае полностью не оправдают ни самого Мина, ни его действий». Взгляд успел заметить направляющуюся к ним официантку еще до того, как зазвонил телефон Чона. Он быстро выудил его из кармана, прикладывая сотовый к уху. — Молодой человек, у нас нельзя курить, — вежливо проговорила она. — Как жаль, — иронично хмыкнул Юнги. — Хосок, — из динамика послышался голос Сокджина. — Ты в отделе? Чон вздрогнул от серьезного тона будто куда-то спешащего сонбэ. — Нет, я… Но договорить он не успел, Сокджин тут же его перебил: — Я скину адрес, немедленно выезжай. Обнаружили труп третьей жертвы. Хосок похолодел, кровь отлегла от лица. Он перевел взгляд на пустое место впереди себя: Юнги уже встал и медленным шагом направлялся к двери. В его руке тлела сигарета.

***

Джингю напряженно молчал всю дорогу, даже не пытаясь ехидничать над стажером; только жмурился от солнечного света, что бил прямиком в лицо. Очевидно, сонбэ был взвинченным не меньше новичка Хосока. Доехали они буквально за двадцать минут. Это снова была окраина города, правда, не такая безлюдная. Однако камер наблюдения все равно не имелось, да и территорию вряд ли можно было назвать охраняемой. Что-то вроде негустого леса с несколькими парковыми скамейками в том участке, где он начинался. Хосок ступил на асфальт, закрывая дверь служебного автомобиля и осматриваясь. Судя по стоящим поодаль от полицейских машин нескольким минивэнам с логотипами телевизионных каналов, журналисты уже были на месте. Чон передернул плечами и последовал за Джингю. Показавшаяся спустя пару минут оградительная лента опоясывала собой небольшой участок в районе особо густой чащи с разросшимися деревьями и кустами. В ее пределах лежал лишь черный пакет с трупом жертвы и номерные знаки. Вероятно, судмедэксперт уже закончил со своей работой, поэтому сейчас о чем-то разговаривал со следователем Чхве. Джин стоял чуть дальше в одиночестве. В этот раз протокол составлял другой сотрудник. Рядом слышались щелчки затворов и поставленная речь корреспондентов. Хосок сперва застопорился, ему было не по себе от всей этой атмосферы, хотя с подобным он сталкивался уже во второй раз. Он снова мазнул взглядом по месту преступления: рядом работали эксперты-криминалисты. Шефа не было видно. Следователь Чхве прощался с судмедэкспертом. — Как тебе выбранное место? — Чон вздрогнул от неожиданности и обернулся на Сокджина, сосредоточенное состояние которого он не хотел тревожить, поэтому не спешил подходить. — Тут жутко, — искренне ответил Хосок. — И это не единственное, что может быть жутким, — тут же подхватил Джин, кидая короткий взгляд в сторону оградительной ленты. — Пошли. Сонбэ направился в сторону той самой чащи, шаркая ногами по сырой земле, и остановился буквально в метре от ленты. Хосок тут же ощутил омерзительный запах разлагающегося тела. Пожухлая листва под трупом была грязно-кровавого цвета, да и вообще, практически весь огражденный участок был в крови. Это невероятно, — какое огромное ее количество потеряла жертва. — Я думал, меня уже не удивишь изощренностью, — негромко произнес Джин, привлекая внимание Хосока, которого понемногу начинало мутить. — Но это… — Ким сжал руки в кулаки. Чон поежился. Солнце снова спряталось за наливающиеся тяжестью облака. Холод пробрался под полурасстегнутую ветровку. — Он затащил ее сюда, — Джин кивнул в сторону раскидистых кустов. — Связал, заклеил рот и избил, — сонбэ достал с кармана пачку сигарет и замолчал, пока делал первую тягу, щурясь. — Но самое страшное: из ее гениталий торчала рукоять ножа. Помимо того, что у жертвы отрезан язык, вывихнуто обе руки и выбито два передних зуба… Хосок, он насиловал ее ножом. Поэтому, скорее всего, она скончалась от болевого шока. Хотя крови… крови просто море. Хосока затошнило. Сильная дрожь прошлась по всему телу. Труп девушки уже был надежно обернут черным пакетом, но Чон, лишь глянув в его сторону, отчетливо представил, в каком состоянии была жертва под тонким полиэтиленовым слоем. Наверняка ее сине-красное и даже слегка почерневшее от земляных разводов тело распухло. Запах свежей падали привлекал стервятников, что за это время вполне могли подъесть вывернутое тело. Губы были испещрены ножевыми порезами, пока эта сволочь пыталась заживо отрезать горячий мокрый язык, разрывая уголки губ и пихая пальцы в толстых кожаных перчатках глубоко в глотку. Густая кровь стекала сгустками по рту и подбородку, затекала в уши и приземлялась тяжелыми каплями на сухую коричневую листву, пока ублюдочные руки, разорвав тонкие колготки, всаживали длинный столовый нож в вагину. Чон побледнел. Он ощущал, как тошнота поднималась вверх по пищеводу, как кислила и как обжигала желудочным соком глотку. Сокджин среагировал тут же, мазнув взглядом по трясущемуся тонсэну, и подтолкнул Хосока в сторону скрытого от посторонних глаз места. Стажер вцепился ногтями в кору дерева, царапая пальцы, и склонился над той самой некрасивой листвой, кашляя. Его тошнило долго. Сокджин стоял сзади спиной к Чону, и, кажется, продолжал курить. Хосок буквально ощущал здесь смерть: ее легкую эфемерную поступь, гробовое дыхание, то, как она касалась его, Сокджина, следственной группы, каждой камеры без умолку болтающих журналистов и даже изуродованного трупа наверняка когда-то красивой студентки Сеульского университета. От этого его выворачивало еще больше, глаза слезились, а горло непрестанно саднило. Хотелось уйти отсюда и безвылазно сидеть дома. Потому что Хосок боялся, и эта трусость всегда преследовала его. Он боялся ответственности, он боялся признаний, он боялся сказать хоть кому-то, что чертов гей и что трахается с Тэхеном. Он боялся показать свою не совсем славную сторону, что курил и пил, что даже стирал носом белую дрянь с раковины под контролем Юнги. А сейчас он боялся участвовать в этом деле. — Эй, — Хосок вздрогнул, тяжело дыша. — Возьми, — Джин протянул носовой платок тонсэну. — У меня в машине есть бутылка воды. Пойдем. Сокджин похлопал его по плечу. Чон кивнул и попытался не смотреть в глаза сонбэ. Ему было противно от самого себя и от собственного состояния. Это из-за того, что он чертов слабый трус, сейчас стоял здесь с красными глазами и лопнувшим на одном из белков капилляром, трясущимися конечностями и стучащим в глотке сердцем. Ненавидел больного на голову ублюдка, что своими продуманными действиями заставил трястись его от страха и омерзения, вынудил корчиться на глазах у Сокджина и впоследствии снова думать о том, насколько же он слабый для этой профессии. Что ему здесь не место. Что мог бы спасти этих абсолютно не заслуживших подобной смерти девушек кто угодно в этом мире, но явно не Хосок. — Скоро привыкнешь, — понимающе произнес Джин, пока Хосок пил предложенную воду, предусмотрительно не касаясь губами пластикового горлышка. — Правда, развезло тебя. Чон отдышался. Его стало морозить, и, кажется, поднялась температура. В таком состоянии он не был способен трезво мыслить, но, все же, вновь осмотрелся. — Здесь обычно совсем другой контингент людей, — Чон имел в виду стариков. — Что в таком месте забыла молодая девчонка? — Ничего удивительного: здесь прекрасный фон для картины, — издалека зашел Сокджин, оборачиваясь на те самые парковые скамейки и красивый фонтан с каменной отделкой под мрамор. — Причем здесь… — Рядом с жертвой обнаружили картину. Портрет, — перебил его Ким. — Хотя вряд ли это можно таковым назвать, если нет самого лица. Оно вырезано, вероятно, тем самым орудием убийства. Хосок поднял в удивлении брови. В прошлый раз это был бычок сигареты, окропленный хлорной известью. Сейчас — портрет без лица. — Думаешь, на картине изображен убийца? — Чон понизил голос: из чащи стали выходить журналисты. — Я уверен, — кивнул Джин. — Эта самовлюбленная сволочь ни за что не позволит кому-то считать, что такие «красивые» убийства совершает не он. Поэтому он убил ее именно в то время, когда Чимин находился за решеткой. — Так… какое же время смерти? — Ориентировочно позавчера вечером. «Он привез ее сюда, — интуитивно подумал Хосок. — Они знакомы. Возможно, она даже кричала „сонбэ“, пока он тащил ее по грязной земле за волосы». Чон резко обернулся назад, осматривая дорожки с каменной отделкой, скамейки со спинками и причудливыми ножками, плещущий водой фонтан. Журналисты больше не шумели. Не было слышно ни щелчков фотоаппаратов, ни тихих переговоров сотрудников полиции, ни дыхания Джина. Хосок ссутулился, подняв сжавшиеся плечи: он делал это впервые, — настолько реалистично представлял себя на чьем-то месте. «Знаешь… тогда сам стань маньяком». Хосок посмотрел вниз: его пальцы вплелись в чужие длинные волосы темно-каштанового оттенка. Девчонка дергалась и мычала в сковавший ее рот скотч, так что ему пришлось дать ей пощечину и сильно дернуть за голову. Она всхлипнула, вскинув руки к удерживающей ее ладони и впившись длинными грязными от земли ногтями в упругую кожу. Чон зашипел, терпя боль ровно полминуты, прежде чем втащить ее на территорию негустого леса и, швырнув к дереву, взять за горло и ударить прямиком по раздражающему рту. Она не смогла заорать, только драла горло истеричным мычанием. Меж сжатых губ выступила кровь и перетекла на прозрачный скотч. Девчонка, попытавшись попятиться назад, уперлась в толстый ствол дерева и вскинула пронизанный дичайшим ужасом слезливый взгляд на Хосока. Он с плотоядной усмешкой потянулся к черному рюкзаку, который скинул до этого на сырую землю, и выудил оттуда тонкую веревку, демонстративно натянув в руках. В груди разливалось горячее ощущение превосходства, доминирования над себе подобным — это заставляло едва ли не поджать пальцы от сладкого удовольствия. Она так смотрела на него, мычала в скотч, вероятно, мольбы о том, чтобы сонбэ сжалился и отпустил ее. Может быть, все это только розыгрыш?.. Хосок наклонился. — Потерпи, оппа тебя свяжет… — Хосок? Чон дернулся, тут же оборачиваясь обратно в сторону сонбэ. Сердце стучало невероятно быстро. Черт. — Нам пора, — Джин кивнул в сторону своей машины и, открыв дверь, сел на водительское сидение. Хосок завороженно обошел автомобиль и, еще раз кинув задумчивый взгляд в сторону леса, приземлился рядом с Джином. Спустя пару минут они тронулись.

***

Под конец дня у Хосока ни на что не оставалось сил, поэтому он даже не стал задерживаться в отличие от сонбэ, который прикипел к бумагам и не отрывал оттуда взгляд вплоть до ухода стажера. Чон вежливо поклонился ему на прощание и выволок собственное неэнергичное тело из трехэтажного здания. Он остановился на крыльце, вдыхая холодный воздух. Было уже совсем темно. За ограждением шумела городская жизнь, что заманчиво переливалась под ночными фонарями. Хосоку это даже не улыбалось, только издалека махало ручкой. Забавно, как быстро он прикипел к этой рутине и позволил себе без оглядки забыть ту сумасшедшую сторону жизни, что преследовала его со старшей школы. Чон ощущал, что взрослел. Что максимализм отступал, появлялось подобие чувства ответственности, которая его так пугала. Наверное, это было абсолютно естественным процессом в жизни, однако Хосок понимал, что, скорее всего, еще на чуть-чуть, буквально немного, он хотел бы задержаться за той чертой, которую уже переступил. Чон приземлил локти на широкие круглые поручни, слегка ссутулился, подобрав плечи вверх. Он вспомнил сегодняшний инцидент, густую чащу, обезображенный собственным воображением труп, свои пальцы в чужих красивых волосах. Это было приоритетным объектом ответственности — возможность вложить в это дело свой максимум. У него был Юнги, которому Хосок был обязан подать руку, пока тот висел над необъятной пропастью. Был и Тэхен, отношений с которым он не понимал. Но Ким все равно затягивал его, как и тогда, в студенчестве. Он думал о Чимине, с которым ему нужно будет много говорить. Обнимать младшего, гладить по голове и помогать. Хотя так, как было раньше, безусловно, уже не будет. Чон прикрыл глаза и оттолкнулся от поручней. Ладонь запомнила холодный металл и тут же нырнула в теплый карман ветровки, пока Хосок спускался по ступенькам. Несмотря на то, что это был не самый простой этап его жизни, Чону хотелось верить, что когда-то будет лучше. Он вышел из-за ограждения, влился в пестрый тротуар с этими неоновыми вывесками и запахами уличного фаст-фуда. Буквально напротив стояла машина Тэхена. На безупречном покрытии отсвечивали городские краски. Хосок медленно подошел к автомобилю и протянул руку к двери, решаясь. Если он сядет сейчас, то, скорее всего, больше не сможет уйти от Тэхена, пока этого не захочет младший; значит, примет его решение, прогнется. Чон сжал руку в кулак, почти отступая, но спустя секунду Ким отворил ее сам, толкнув с водительского сидения пальцами. В щели показались его глаза. Сосредоточенный решительный взгляд. — Сядь, — Хосок услышал низкий голос тонсэна. — Хен. — И сколько ты здесь простоял? — ответил Чон, все-таки открывая дверь и усаживаясь в теплый салон. — Полтора часа, — Тэхен улыбнулся своей квадратной улыбкой и задорно сузил глаза. — Хочешь меня отблагодарить?