(не)хороший парень

У Юнги разрывалась голова от криков и животных звуков. Все это было, правда, мерзко. И эта вонь, что стояла вокруг. Люди были потными, некоторых рвало прямиком на обувь, табурет и белый пол; так, что можно было видеть ошметки их последнего в жизни блюда. Напротив Юнги, в метрах десяти, стоял парень, штаны которого полностью промокли в области промежности. Юнги, наверное, был единственным, кто вел себя спокойно. Небольшой деревянный табурет под ногами жалостливо скрипел и изредка покачивался, из-за чего тело мгновенно становилось омерзительно липким от холодного пота. Стоять было совершенно неудобно: конечности затекали и позвоночник простреливало колючей болью. Не было возможности сменить положение, иначе он попросту упал бы в кольце морского каната и окончательно задохнулся, хотя у него не было на этот счет выбора. Но Юнги все равно горделиво не выдавал подступающей паники; настолько плотно сжимал челюсти, что желваки плавно двигались под белой кожей. Здесь ведь нечего было бояться, правда? Он пришел сюда по собственной воле, значит, должен был сохранять спокойствие. Рядом снова кого-то вырвало. Прямиком на белоснежный пол под ногами, что мало чем отличался от белых стен и потолка. Юнги скосил взгляд на рядом стоящего небритого мужчину со впавшими скулами и совершенно болезненным видом. Он казался тем, кого бесповоротно съедало онкологическое заболевание. Юнги, скрипнув шеей, обернулся на него. Верхнюю губу непроизвольно вело в омерзении. — Вы дрожите, — глухо произнес Юнги. На морщинистом лбу обильно выступал пот; капли скатывались в неухоженную бороду, угристую шею и промокали ворот старомодной рубашки в мелкую тусклую клетку. Мужчина посмотрел на Юнги. Глаза его действительно были испещрены красными сосудами и казались слишком маленькими, как у крота. — Ты тоже. Ему едва удалось произнести это. Юнги еще несколько секунд смотрел в красные глаза напротив, и только потом отвернулся, тут же вздрагивая от очередного крика. В этот раз орала женщина. Ее длинные вьющиеся волосы были спутанными и слипшимися от слез и пота. Громкий хриплый шепот где-то рядом заставил Юнги прислушаться. Женщина говорила что-то об умершем муже и детях, что остались у нее. Видимо, она была настолько тощей и измученной из-за горя и бедности. Они все были здесь по какой-то причине. И все боялись. Возможно, у Юнги и вправду дрожало тело. И его вполне могло бы точно так же затошнить от всего происходящего. Отсутствие выбора всегда пугало; самое ценное, что можно было отобрать у человека — это его свобода. Недаром каждый рождался с уже присвоенным и абсолютно естественным правом жить, передвигаться и думать. Его не мог отобрать никто до тех пор, пока эта самая свобода не будет представлять собой угрозу для окружающей среды. Поэтому когда он брал в руки лезвие или таблетки, когда связывал кусок разорванной простыни вокруг своей шеи и вставал на стул, когда держался за оконную раму, занося ногу над землей, которая находилась по меньшей мере в ста метрах; у Юнги был выбор: он мог в любой момент смыть таблетки в унитаз или все-таки толкнуть с грохотом стул под ногами. То, что происходило здесь, напрочь лишало возможности выбирать. Поэтому людей так отчетливо накрывала паника. Они не могли выбраться из виселицы; толстый морской канат сдавливал лимфоузлы, тер кожу до красных пятен. Возможно, до этого им казалось, что жить не хотелось больше ни секунды, но когда дышащая в затылок смерть опасно держала ногу на шатком табурете, инстинкт самосохранения естественным образом брал верх. О чем бы человек ни думал, в этот момент он был животным, что боролось за выживание. Юнги посмотрел впереди себя. Там был совсем молодой парень. Скорее всего, подросток. Его футболка со странным молодежным принтом была грязной. Даже отсюда Юнги видел по локоть усыпанные вздутыми белыми шрамами руки. Возможно, у него не было совести — вот так резать себя, если родители дали ему жизнь. А, возможно, совести не было у его родителей, если они не замечали состояния своего сына. Из всех людей, что были расположены в идеальном кругу, этот подросток казался самым спокойным. Его лицо блестело от засохших слез, но сбежать он не пытался. В таком возрасте всегда играл роль дутый максимализм. Юнги помнил, что ему так же казалось, будто терять было нечего. Никто не знал, когда шатающиеся под ногами табуреты исчезнут и когда толстый канат, уже изрядно натерший кожу шеи, окончательно не передавит сонную артерию. С каждой секундой криков становилось больше, запахи становились все более отвратительными, а сердце билось настолько сильно и глубоко, что проникновенные толчки ощущались во всем теле. Юнги громко задышал. Сколько еще мыслей пройдет перед тем, как ему придется угодить в неизвестность? Свет потух вместе со щелчком, канат натянулся, и табуретка исчезла из-под ног. Все разом закричали. Юнги проснулся абсолютно мокрым. Тело без какой-либо на то причины покрылось мурашками. Он громко дышал; сердце бешено клокотало в груди. Это был совершенно абсурдный сон, который в очередной раз вскрыл червоточину, скопившую самые скверные страхи и желания. Мин вытер потный лоб и встал с кровати. Панорамные окна открывали вид на негустой утренний туман. Солнце только-только стало виднеться на горизонте. Взгляд Юнги застрял на размытом из-за тумана восходе. Этот сон снова подкосил его. Если Мин все еще и существовал, то только потому, что моментами его духовное состояние относительно приходило в норму: Юнги не думал обо всем том, что по нитке вытаскивало из него ощущение комфорта в собственном теле. В собственной никчемной жизни. И если бы так было всегда. Если бы он мог контролировать свое сознание и не допускать совершенно случайных негативных мыслей. Если бы он думал, что с ним действительно все было хорошо: что люди, которые должны быть опорой, не держали у его шеи нож; что манипуляторы-кукловоды не дергали за шарниры каждый раз, когда нужно было лгать и покрывать в угоду высокопоставленным чиновникам; что ненавистная работа не отбирала огромное количество времени, истощая; что само существование Юнги уже не было фальсификацией, которой он ежедневно занимался в ущерб закону. С этим ведь возможно было бороться, правда? Еще три года назад, когда он получил диплом и ожидал, что, возможно, теперь ему будет предоставлена небольшая студия; Юнги пришлось столкнуться лбами с отцом, который обещал заживо снять с него кожу, ведь он — чертов единственный сын. Единственный наследник даже не имущества: Юнги перенимал репутацию фамилии и становился косвенной частью репутации партии. Играя в политику с этого момента, у него не было возможности оступиться, потому что он уже был особенной деталью в сложном механизме. Интуитивно Юнги знал, что останется в будущем один. Даже тот круг друзей, что существовал у него в студенческую пору, развеялся бы как пыль — стоило только слабо подуть. Еще тогда это было типичной массовкой во избежание одиночества. Качественные декорации на сцене вычурного театра. И Юнги заправлял этим балом, словно одинокий в толпе Джой Гэтсби, каждый раз все прочнее будучи уверенным в том, что в день поминок его дом так же ни на йоту не будет полон, как сейчас. И он, правда, опустел. С отсутствием времени из-за работы толпа людей исчезла так же быстро, как вода сквозь пальцы. Даже самые близкие были заняты своей жизнью, что, в принципе, было закономерным. Минхо переехал в Пусан вслед за невестой. Намджун был занят аспирантурой, устроившись на кафедру государственно-правовых дисциплин в Сеульском университете. Хосок… Хосок все еще был тем, до которого было затруднительно дотянуться уже больше полутора лет, и Юнги не знал, когда точно это началось. Возможно, когда они с Тэхеном стали слишком близки, — настолько, что Юнги мог только догадываться, что их так прочно связывало друг с другом, пока вчерашним вечером не убедился в своих предположениях самолично. Единственное, что его смутило тогда, — почему Хосок не сказал? И почему из всех, кто мог бы приглянуться абсолютно понимающему и послушному Чону, это был наихудший вариант — Ким Тэхен? Туман не развеялся даже спустя несколько часов. Юнги не смог уснуть еще раз. Полузабытые кадры из сна все еще беспокоили его; они так навязчиво обнажали его душевное состояние, будто избавляли апельсин от кожуры. Все это не перекрывало даже огромное нежелание того, чтобы Юнги сорвали в официальный выходной день в областную прокуратуру, ведь ему так претила даже мысль о том, что придется проходить мимо возможной демонстрации, мимо охраны и турникетов, чтобы попасть в роскошный кабинет, где он своей рукой, но по чужому приказу, подписал бы очередной документ. Он просто хотел побыть в спокойствии, и единственным местом, где он всегда был в абсолютном умиротворении, была церковь. Юнги опустился на деревянную скамью и прикрыл глаза. Здесь были люди, но все равно это место казалось поразительно тихим. Легкая поступь матушки, ненавязчивый скрип скамьи, если кому-то приходилось подниматься или садиться; успокаивающий шепот молитвы рядом. Здесь он ощущал себя в относительной безопасности, словно у Бога за пазухой, хотя скептицизма в этом вопросе Юнги было не занимать. Молитвы помогали людям. Святой отец помогал людям. Изображенный на цветном стекле Иисус помогал людям. Все это имело сущностный смысл и место быть, только когда обретало важность и веру в голове. Юнги каждый раз смотрел на иконы Иисуса и ощущал, что вполне мог покаяться ему, если бы действительно увидел или почувствовал его. К счастью или сожалению, он был тем человеком, которому нужно было понимать, чтобы верить. Поэтому единственное, что ощущал Мин, когда молился, что его собственная голова и тело избавлялось от мусора путем разговора не с Богом. Юнги говорил сам с собой. Как эффект Плацебо в самом извращенном его понимании. Мин был или слишком умен, или слишком глуп для этого. Он возвращался домой ближе к полудню. Воздух был холодным и влажным. Юнги передернул плечами от сковавшей прохлады и пониже стянул козырек черной кепки. Возможно, так он больше походил на тех отбросов, что по пятнадцать суток мерили углы обезьянников в райотделах полиции, чем на строгого государственного служащего. Но Мину каждый раз было все больше на это плевать. Юнги уже подходил к высотке, где находилась его квартира, когда на плечо мягко опустилась чья-то рука. Он тут же обернулся, щуря глаза, чтобы рассмотреть не выспавшегося, помятого и тощего Хосока. Юнги смотрел на него пару секунд, затем кивнул на неуверенное «привет, хен». — Злоупотребление полномочиями? — первое, что он сказал, когда Хосок снимал обувь в его квартире. — Трудно пробить место жительства? Воспоминания вчерашнего вечера пронзили Мина слишком резко; он отошел чуть в сторону, рассматривая друга. Когда Хосок еще мог бы показаться тем, кто, возможно, ложился под парня? — Нет, — Чон пожал плечами, абсолютно покорно воспринимая жирный налет сарказма. Юнги пришлось тут же успокоиться. Несмотря на то, что Хосок о многом, как оказалось, умалчивал, он все еще оставался чертовски хорошим другом. Чон выслушивал и был понимающим. Наверное, эгоистичная сторона Юнги всегда этого требовала от человека. — Чай? — предложил Юнги, когда они вошли на кухню. — Да, спасибо. Мин поставил чайник и оперся бедром о столешницу, глядя через окно на неважную погоду. Эта зима будет холодной. — Хен, — Хосок по привычке кусал губы; то, что он нервничал и был чертовски смущен, заметить было не трудно. — Хе-ен. Чон резко порозовел и закрыл лицо ладонями. — Господи, мне так стыдно, хен, — глухо проговорил Хосок. — Прости, что ты увидел это. — Я надеялся: прости, что не сказал раньше. Юнги потянулся к электрочайнику. Наверное, ему стоило бы добавить в чашку Хосока мяты, чтобы успокоить, и эликсир правды, ведь сегодня, как никогда, хотелось от друга только искренности. — Это не то, что мне бы хотелось говорить. Вообще кому-либо, — Хосок отодвинулся, когда Юнги поставил перед ним дымящуюся черную чашку. — Знаешь, это довольно трудно — признаться, что ты… — Гей, — Юнги сел рядом, тут же перехватывая взгляд друга. — Может быть, я бы тебя ударил? Или перестал общаться? Может, было бы неплохо всем рассказать? Каждому в университете, — Хосок опустил взгляд. — Если я и хочу тебя ударить, Хосок-а, так это за твое молчание. Чон нервно крутил чашку в озябших ладонях. Наверное, он достаточно ясно вспомнил, что значили для Юнги стереотипы. Мин презирал их. — Никто не знает, хен. Теперь, — кроме тебя, — Хосок вдохнул запах мятного зеленого чая. — Я боялся сказать кому-то. — То есть, твоя мать все еще думает, что у тебя будет симпатичная женушка и ребенок от нее? — Юнги поднял брови, когда Хосок неуверенно кивнул. Он видел родителей Хосока несколько раз только на фотографиях, но почему-то был уверен, что они не были теми людьми, которые отнеслись бы к такому признанию с ненавистью. Это уж точно не было выбором Хосока. Если противоположный пол совсем не привлекал его, что Хосок должен был делать? Разве он обязан переступать через себя, чтобы казаться «нормальным»? — Иногда я чувствую, что хочу сказать об этом, но наваждение проходит слишком быстро. Они думают, что я идеальный сын. Разве я имею право разочаровывать их? — и Чон действительно никогда не разуверил бы родных в собственной прилежности. — К тому же, это не то, что обязательно рассказывать кому-то, — Хосок нервно улыбнулся. — Но было бы легче, если бы мы знали о тебе что-то настолько важное, — Юнги, наверное, больше склонялся к тому, что его слова не изменят позиции Хосока: в этом человеке было много страхов, в том числе и страх публичного мнения; он всегда боялся, что, возможно, о нем подумали плохо, ведь он привык казаться милым и вежливым; привык, в общем-то, нравиться почти всем людям. Юнги сощурился. С щек Хосока все не сходил румянец. Он и так ощущал себя недостаточно комфортно, но Мин хотел расковырять эту тему, чтобы Хосок привык к откровениям; чтобы не реагировал так, будто раздевался на глазах у тысячной аудитории. — Наверное. В любом случае, ты всегда выглядел так, будто тебе не было дела до таких вещей, — Хосок пожал плечами. — Я немного изменился, знаешь. — Это заметно, хен, — Чон кивнул, кажется, немного расслабившись. Несколько минут они просто молчали. Хосок грел руки о чашку с чаем, глядя в одну точку. Юнги наблюдал за ним. Было еще много вопросов, на которые он хотел получить ответы. Но, наверное, было бы не совсем тактично задавать большинство из них, даже если Чон был его близким другом. Тем более, Юнги не хотел проговориться, что все то время, что его незаинтересованный взгляд обводил толпу у себя дома, мгновенно менялся на прямо противоположный, стоило Мину заметить Хосока и Тэхена. Он подозревал еще давно. И, кажется, все наконец-то встало на свои места. На самом деле, Мин не помнил даже приблизительно, когда Тэхен оказался среди них. Но Юнги точно знал, что это было инициативой Намджуна и Минхо. Джун сперва был тем, кто общался с Тэхеном больше всех. С Хосоком Ким сблизился гораздо позже, и некоторое время они просто общались. Возможно, это было два года назад или полтора (на тот момент Юнги уже как год получил диплом), когда Мин стал замечать. Хосок всегда был театрально шумным. Наверное, то, что Юнги всю жизнь будет помнить о своем друге — это его заразительный смех и обаяние, проявляющееся в энергичности. Казалось, Хосок знал всех, и все знали Хосока. Но в одно мгновение Чон из компании просто исчез. Не буквально: его просто стало слишком мало после того, как постоянно было слишком много. Юнги не мог не заметить этого, как и не мог не понять закономерность появления рядом со своим другом Тэхена, который будто ментально подавлял Чона. Ким и Хосок общались и раньше, но что-то изменилось между ними только тогда, когда широкая улыбка последнего сменилась на отчетливую робость. Господи, Мин настолько долго не мог понять, в чем было дело, пока сам относительно недавно не столкнулся с тяжестью Тэхена, как личности. С его гнетущим взглядом даже Юнги не стал бы соревноваться, и хотя он сам с Кимом никогда не был особенно близок, отчего-то понимал, что за белоснежной улыбкой и идеальными чертами повзрослевшего с первой встречи лица непроглядно мрачно. Чем-то они были похожи между собой. — Так ты… встречаешься с этим парнем? Тэхеном, — Юнги пристально посмотрел на друга: у того достаточно заметно дрогнула рука. — Да, — немного помедлив, ответил Чон. — И как долго? — Пару дней? — Хосок поднял на Юнги взгляд, и тот недоверчиво хмыкнул. — Мы расстались больше полугода назад, хен. А до этого… — Чон замялся. — Два года. Может, чуть больше. Юнги, конечно, не осуждал. На его собственном счету скопилось достаточно всего, чтобы, если Сансара действительно существовала, быть в следующей жизни вшивым псом или вовсе бесполезным камнем. Но Хосок… что было в голове у этого парня? Он не был глупым, но, как Мин подозревал, терял рациональность и чувство собственного достоинства, стоило ему хоть немного привязаться к кому-то. Хотя Юнги не мог бы сказать наверняка: было ли это глупостью Хосока или, возможно, тот осознавал, что происходило. И поводок Тэхена вовсе не смущал его. До определенного момента. — Поэтому ты ограничил с нами общение? — Юнги отлично помнил то, что раздражало его когда-либо. — На самом деле, многое стало на места, Хосок-а. И редкие появления Чона в компании, которые в итоге свелись к минимуму. И его недосягаемость, если рядом находился Тэхен. И тогдашняя подстава с наркотиками, когда родители Юнги совершенно «случайным» образом получили на руки компромат на единственного наследника, что ощутимо подпортило Мину жизнь. Если бы информация попала в прессу, от Юнги остались бы гниющие кости. И то, смерть казалась бы достаточно легким исходом из этой ситуации. Все это был Тэхен. Прелестный Тэхен с белозубой улыбкой и открытой душой; парень, чье абсолютно непосредственное обаяние оставляло равнодушной разве что статуэтку Фемиды, что располагалась в холле корпуса их факультета. Приятная маскировка червивого нутра. И Юнги бы не заметил этого, ведь Тэхен явно не дал знать о таком, если бы не захотел сам. Теперь Мин понимал, что на тот момент стал костью поперек глотки Кима. — Ты ведь помнишь, что в моей квартире нашли наркотики уже больше полугода назад? — Юнги внимательно посмотрел на Хосока, который, резко вскинув взгляд на друга, растерянно кивнул. — Я уверен, ты в курсе, кто устроил этот спектакль. — Да, — Чон вздохнул. — Ты вправе презирать его за это, хен. Не думаю, что он когда-нибудь извинится. Мин поднял брови. К черту извинения и к черту ненависть. Наркотики не были подкинутыми. Юнги приобрел их сам и, да, — хранил и принимал. Тэхен, поступив как полнейший ублюдок по отношению к Юнги, поступил должным образом по отношению к Хосоку и закону. Хотя это и было исключительно извращенной формой заботы. — Хосок-а, — Юнги перехватил взгляд друга. — Он сделал это из-за тебя, верно? Чон застыл, и Мин заметил, насколько тот был озадачен этим вопросом. Хосок сперва долго смотрел в одну точку, а затем с нервным вздохом опустил взгляд на собственные руки. Юнги понял все сразу. Хосок ведь не думал, что у Мина напрочь отшибло мозги, и тот даже не был способен сложить воедино очевидные кусочки пазла? Однако Юнги все еще был догадливым, и, работая среди лживых высокомерных мразей, только делал вид, что за счет безучастности его запросто можно было обвести вокруг пальца. Скрытая за этой самой безучастностью внимательность и впрямь позволяла окружающим считать, что Юнги их действительно не замечал. Но он замечал. — Да, — хрипло ответил Хосок, прочистив горло. Юнги устало потер пальцами глаза. Ему не приходилось любить и быть влюбленным, поэтому понять ни Хосока, ни Тэхена он не мог. Они или идеально подходили друг другу, или вкупе с личностными особенностями каждого создавали абсолютно взрывоопасную для окружающих смесь. После всего этого жутко хотелось курить. Мину казалось, что пачка сигарет в кармане джинсов уже обжигала худое бедро. Юнги кивнул Хосоку на застекленную лоджию и поднялся из-за стола. В небольшом помещении было прохладно из-за открытого окна. Мин уперся голыми локтями в оконную раму и посмотрел вниз. Меньше минуты, и его тело было бы похоже на сырую отбивную. Совсем не эстетично. Но собственная голова слишком мешала Мину, поэтому даже перспектива, что его расшибленные об асфальт мозги мог бы кто-то брезгливо убирать, не отталкивала. Юнги прикурил сигарету, обернувшись назад. За стеклянной дверью все так же сидел Хосок, который, казалось, даже не двигался, настолько был в ступоре после вывалившихся секретов и откровений. Мин задумался, щурясь. Хосок сидел на закрытой крышке унитаза и устало пялился на ванную-джакузи перед собой. Юнги отвел от него оценивающий состояние взгляд и, воровато обернувшись на предварительно закрытую дверь, нырнул рукой в карман висящих на костлявых бедрах джинс. Он нащупал пальцами крохотный пакетик и поднес его на уровень глаз, проверяя. — Выглядишь так себе, Хосок-а. Что-то произошло? — не оборачиваясь, сухо поинтересовался Мин. Белый порошок едва ли не сливался цветом с кафелем раковины. Юнги, достав из бумажника пластиковую карту, шустрыми движениями размельчил некогда содержимое пакетика. — Да так. По мелочи, — Чон наконец обратил внимание на Юнги, который уже делил порошок на две дороги. Мин, на самом деле, понимал, что сейчас произошедшее с Хосоком не было важным. Особенно в том состоянии, в котором они оба находились. Все в любом случае забудется, — разве Чон здесь не за этим? После того, как снова не появлялся целый месяц. Юнги наклонился со скрученной в трубочку купюрой к раковине и шумно втянул белую дрянь носом, зажав ноздрю бледным пальцем. В носоглотке тут же засвербело; Юнги закинул голову назад, громко шмыгая. У него было буквально пять-семь минут, прежде чем частично адекватное состояние развеется окончательно. — Одна твоя, — все еще шмыгая носом, Юнги отошел от оставшегося на кафеле порошка и посмотрел на друга, что неспешно приблизился. — Пробуй, — Мин положил скрученную купюру в чужие руки и мазнул взглядом по из-за неуверенности закушенным губами и аккуратненькому вздернутому носу. Хосок наклонился ниже, повторяя действия Юнги. Он не казался решительным, скорее даже сквозь опьяненное алкоголем состояние выглядел боязливо. Для Чона это был первый раз, и, скорее всего, сейчас единственное, о чем он переживал, — чтобы никто об этом не догадался. Это ведь Хосок. Он слишком хороший и правильный, чтобы кто-то знал, что у него помяты листы тетради или торчит нитка из кофты. Юнги скрестил руки на груди и оперся бедром о раковину. В его голове не было мыслей испортить и без того испорченного Хосока: он просто хотел дать ему возможность хотя бы при ком-то не переживать за свою репутацию. — Главное, не чихни теперь, — Мин проследил за действиями Чона. Тот точно так же шумно втягивал носом воздух; его глаза слегка слезились. — Ну как? Нормально? — Юнги, коротко посмотрев на приходящего в себя Хосока, смыл пустой пакетик в унитаз и протер салфеткой кафель с оставшимися следами порошка. — Больше не пей. — Да, — Чон кивнул. — Спать не будешь сутки, — кинул Юнги, прежде чем открыть дверь ванной и запустить внутрь громкую музыку и пьяные крики. Хосок крутился где-то рядом с Джуном и Минхо, отсвечивая широкой улыбкой. Юнги быстро переключил свое внимание на обтянутых короткими платьями первокурсниц. Из-за принятого ядовитые мысли испарились из головы, уступая место вездесущему веселью. От серьезного и скептичного Юнги с самым что ни на есть отвратным характером не осталось и следа. Интуитивное ощущение времени исчезло напрочь вместе с совестью, рациональностью и сотовым. Юнги не знал, сколько прошло часов с того момента, как он в последний раз видел друзей. Единственное, что ему оставалось, — наслаждаться своим состоянием. С плеч упал объемный груз, грудную клетку больше не сдавливал липкий страх и отвращение к жизни. Казалось, в этот момент он был свободен буквально от всего. Поэтому если он и мог убежать от всей этой вакханалии с семьей и политикой, то только тогда, когда терял способность переубедить себя в обратном за счет неадекватности такого решения. Сейчас не было рамок «адекватности», потому что у Юнги она отсутствовала напрочь. К нему прижималась тощая высокая девушка с длинными каштановыми волосами, и будь Мин трезвым, явно бы не лез руками под ее юбку, ведь впервые увиделись они только этой ночью. О каком благоразумии вообще могла идти речь? Юнги крепко сжал пальцами худое бедро и поцеловал хихикнувшую девчонку в скулу. От неё приятно пахло легким цветочным парфюмом. Мин ткнулся губами в тонкую шею и глубоко втянул воздух. Он уже был готов нахально подтолкнуть пьяную студентку к ближайшей двери, но она внезапно отстранилась и убрала от него руки, глядя куда-то поверх плеча Юнги. В глазах читалась неловкость. — Сонбэ. Мин, нахмурившись, уже был готов обернуться, но этого не потребовалось. Какой-то высокий парень показался на глаза сам, при этом сжав его мгновенно напрягшееся плечо. Юнги потратил несколько секунд, чтобы понять, что перед ним стоял Тэхен, которого он в своем доме видел уже слишком давно. — Прости, что отвлекаю. Хосок-хен здесь? — Ким, не заставив себя ждать, вежливо поинтересовался; еще мгновение, и Юнги поверил бы ему. — Хотя правильнее спросить, где именно в этом доме, верно? Этот малолетка хоть и улыбался, но крайне некрасиво: всего одним уголком губ. Это больше походило на неуважительную усмешку. Впору было удивиться, но Юнги только с намеком поднял брови. — Я не его нянька, — флегматично ответил Юнги, уже готовясь повернуться к, наверное, заждавшейся девушке, но вдруг застыл и, противореча собственным словам, обвел пьяную толпу по возможности внимательным взглядом. Он уже и забыл за принявшего наркотики друга, хотя стоило бы больше обращать на него внимание, потому что все могло в любой момент выйти из-под контроля. Юнги отчетливо заволновался, когда увидел абсолютно пьяных Джуна и Минхо в компании знакомых парней и девушек. Но без Хосока. — Извини, — Юнги коротко улыбнулся ничего не понимающей девчонке и протиснулся между людьми, замечая краем глаза медленно выдвинувшегося за ним Тэхена, с лица которого тут же пропала ухмылка. В голове немного прояснилось из-за этой ситуации. Он понимал, что был в какой-то мере ответственным за друга, для которого это был первый раз. Мало ли какими были особенности организма Хосока и насколько тот был готов к такой дозе. Хотя Мин и не думал, что переборщил. Юнги обошел огромную комнату, заглядывая в лица, пока не понял, что Чона здесь точно не было. Господи, он просто мог выйти в туалет или лечь спать. Может, он закрылся с какой-нибудь девчонкой. Почему Мин должен переживать за взрослого парня? — Что произошло? — Тэхен пересек метания Юнги крепкой хваткой на предплечье и серьезным тоном, который настолько граничил со стальным, что он не мог предположить, в какой момент Ким разобьет его голову о ближайшую стену. Мин не ответил, настойчиво скинув чужую руку. Он вышел в коридор, зная, что Тэхен идет прямиком за ним. Поочередно открывая двери, Юнги все больше осознавал, что что-то случилось. Хосока не было ни в одной из спален и даже в ванной. Единственное, на что натыкался Мин, — это полуобнаженные парочки. Когда он открывал следующую дверь, ладонь дрогнула. Он все еще надеялся, что Чон был в этой комнате. И он действительно был. Юнги облегченно выдохнул, когда увидел лежащего на кровати Хосока. — Он просто спит, — Мин едва сдерживал маты: черт возьми, его оторвали от куда более интересного занятия, чем выискивание обдолбанного спящего Чона. Только осознание, почему человек, принявший амфетамин пару часов назад, сейчас пластом валялся на кровати, если должен был от плескавшейся в организме энергии едва ли не на крышу лезть и орать что-то безумное; пришло уже тогда, когда Тэхен прошел мимо него и склонился над Хосоком. — Хен? — Ким присел на корточки, убирая мокрую челку с лица; Юнги даже с порога видел, что Чон не спал. Черт возьми, его глаза были открыты. Хосок даже не моргал. — Твою мать, — Тэхен резко встал, опершись коленом о кровать и обхватив лицо Чона ладонями. — Свет включи. Юнги, выйдя из ступора, незамедлительно щелкнул включателем и сдвинулся, наконец, с места. Ему хватило мозгов тут же закрыть дверь и подойти ближе к кровати. Тэхен задрал голову Хосока, раздвигая пальцами веки. Зрачок, никак не реагируя на свет, был расширенным. — Что он принимал? — спешно проверяя пульс на шее, произнес Ким. Вероятно, сердце Чона стучало как бешеное. — Фен. — Хен, нужно встать, слышишь? — Ким приподнял будто тряпичное тело Хосока, который продолжал все так же пялиться в одну точку. Чон был влажным из-за пота. Юнги был уверен, что тот буквально горел от высокой температуры. Но друг был в сознании, и хотя бы это давало надежду. — Да… — глухо произнес Хосок, едва шевеля конечностями; он резко опустил голову вниз, когда Тэхену удалось посадить его. Мин понимал, что Хосоку срочно нужно было промывать желудок. В любом случае, он не знал точно, в каком состоянии Чон находился до приема наркотиков. Проспал ли он суточную норму часов и был ли в хорошем физическом состоянии, чтобы принимать их. Как правило, это всегда играло огромную роль. Но сталкивался Юнги с этим все равно впервые, поэтому бьющая ключом паника мешала правильно составить алгоритм действий. Они должны были вызвать скорую, верно? Тэхен подхватил Хосока на руки, и Мин резко вскинул на Кима взгляд. Это прозвучало бы как полнейший идиотизм, но Юнги едва не отшатнулся от Тэхена. Закаленный жестокими мерами воспитания отца, Мин никогда бы не подумал, что у него едва ли не перевернутся все внутренности в желудке при виде этого парня. Его глаза были чернее угля, и Юнги казалось, будто они выворачивали его наизнанку. В одном мгновение Мина даже затошнило. Тэхен смотрел на него не больше секунды, но успев этим плотно пригвоздить к полу, ментально выпотрошил и принудил после жадно вдыхать в легкие спасительный кислород. Жутко. Юнги было в этот момент чертовски жутко.