(не)хороший парень

— Эндогенное заболевание шизофренического спектра, — статный и уже достаточно немолодой врач с едва видимой проседью в волосах сел в кожаное кресло напротив Хосока; их разделял широкий рабочий стол. — Параноидальная шизофрения, — в этот момент в кабинет, предварительно постучавшись, вошла медсестра, и мужчина тут же протянул руку, получая, судя по всему, историю болезни матери Ким Тэхена. — Так… поступила к нам двадцать восьмого ноября две тысячи семнадцатого года в состоянии психоза, — для того, чтобы отчетливо увидеть, что написано в истории болезни, врачу пришлось сперва прищуриться, а затем надеть очки. — Сложный случай, сложная болезнь, тяжело поддающаяся лечению. Приходилось применять помимо медикаментозного лечения электро-судорожную терапию. Однако вследствии шизофрении развилась шизофазия, и на сегодняшний день больная практически не говорит, а если ей и удается сказать хоть что-то, то оно получается совершенно несвязным. Хосоку было трудно не представлять мать Тэхена, пока врач сдержанно и лаконично перечислял наиболее важные факты. Если быть честным, Чон не сказал бы, что запомнил ее настолько, чтобы воссоздать полностью уже слегка покрывшийся пылью кадр в памяти, вплоть до деталей лица; но он мог восстановить ощущения, которые он испытывал при виде нее, ведь затуманенный образ казался еще более пугающим, чем он был на самом деле. — К тому же, тяжелая травма привела госпожу Ким к парализации нижней части тела, и ее передвижение теперь ограничено инвалидной коляской, — добавил доктор, прочистив горло. — Если вы хотите спросить, есть ли смысл пытаться общаться с подобными пациентами, то я могу однозначно ответить: «нет». Но для пущего убеждения, могу проводить вас в палату, чтобы вы смогли проверить все самолично. Хосок действительно не хотел. В первую очередь, его это отпугивало. А уже во вторую — казалось бессмысленным. К тому же, у него было стойкое ощущение неправильности, неестественности происходящего. Будто если Чон сейчас встанет и действительно пройдет с доктором в палату к матери Тэхена, невидимые сущности станут наступать ему на пятки, всячески этому препятствуя. Все, абсолютно все отталкивало Хосока подальше: от этой больницы, от этого города. Так, и правда, был ли смысл? Единственное, что все же заставило Чона тут же подняться и попросить дока проводить его в палату, стал служебный долг. Да, он не мог верить и не мог доверять тому, в чем не мог убедиться лично, и это было основой основ его профессии. Он обязан был проверять все, словно ищейка заглядывая в каждую дыру, — переступая через свои отвращение и страх. Уже в коридоре, когда до заветной палаты, судя по указаниям врача, оставалось пару метров, Хосок задал неуверенный вопрос: — Господин Юн, у этого заболевания есть определенная причина в случае с госпожой Ким? Доктор сперва поджал губы, несколько мгновений не реагируя на слова стажера, но, все же остановившись перед палатой номер восемьдесят восемь, обернулся на Чона. — Понимаете, — начал он. — Если бы на ваш вопрос был ответ со стороны науки и исследований, я был бы самым счастливым человеком в мире. Шизофрения передается генетически, других причин ее возникновения психиатрии пока не известно. Что известно — все связано с дофамином. Скажу откровенно, пациентка была доставлена в крайне тяжелом состоянии, даже на сегодняшний день его назвать стабильным сложно, поэтому я и уверял вас, что встреча с ней не принесет никаких результатов. Хосок кивнул. На самом деле, в эти вопросы он никогда не углублялся, хотя его профессия того требовала, но при всех своих скудных познаниях, он почему-то был уверен, что ключевая роль в случае с матерью Тэхена была отведена не генетике. А внешним обстоятельствам. И насколько же катастрофическими они должны были быть, чтобы… Дверь в палату открылась, и Хосок медленно, с замиранием сердца проследовал за переступившим порог господином Юном. Да, он не закончил. Чтобы молодая красивая девушка превратилась в бледную парализованную старуху с преждевременно поседевшими длинными волосами. Правильные черты лица угадывались даже сквозь иссохшую кожу. Она была ужасно худой. Впавшие скулы пугали своей остротой, а взгляд был жестокий, озлобленный, совершенно неадекватный. Она абсолютно точно была душевнобольной. Просто съехавшей с катушек парализованной старой женщиной. Хосок едва не отшатнулся от нее, хотя вряд ли инвалид смог бы вдруг встать с коляски и впиться сухими длинными пальцами, словно раскаленной добела кочергой, в его шею. Чон видел, как она при виде него шевельнула ими. Едва заметно, но сжала подлокотник. Челюсть задрожала, будто сумасшедшая хотела вытащить из своего горла хотя бы пару слов. И они будто бы действительно прозвучали, напоминая вой. Госпожа Ким словно была заперта в склепе в виде своего тела, ведь было отчетливо видно, как она изо всех сил старалась чем-либо пошевелить, что-либо сказать или сделать, но совершенно не могла, потому что каждая часть дряблого сухого тела запрещала ей сделать хоть что-то. И было действительно страшно — наблюдать за подобным. На лбу выступила испарина, и Хосок с глубоким вздохом отвел взгляд. Он почувствал себя не на своем месте. Будто бы уличенным в чем-то постыдном. Ощущение, словно он заглянул за запертую до этого на несколько старых ржавых замков дверь, въелось в нутро, скрутив желудок и выбив воздух из груди. Тело Хосока легко вздрогнуло, будто пытаясь скинуть тем самым омерзительное чувство вмешательства во что-то настолько личное и сокровенное, что даже трудно поддавалось обьяснению. Он хотел просто исчезнуть сейчас. — Господин Юн, — женщина, которую Хосок до этого момента не замечал, поднялась с дивана в нескольких метрах от большой больничной койки в ВИП-палате. — Здравствуйте. Чон посмотрел на довольно немолодую женщину, и она показалась ему безумно знакомой. Не конкретно деталями лица, а образом и аурой, которую она излучала. Совершенно дображелательный и миролюбивый человек. — Здравствуйте, — доктор кивнул. — Как госпоже Ким спалось? — Неспокойно, доктор, — тут же последовал ответ из уст сиделки. Сама же госпожа Ким не обмолвилась и словом. Ее взгляд — колкий и пронизывающий, — был направлен прямиком на Хосока, и когда ему довелось вновь посмотреть на нее, то от неожиданности Чон едва не отшатнулся, будто от хлесткой пощечины. Он понимал, что мать Тэхена была не в своем уме, но что-то было таким в ее черных глазах, что заставило Хосока усомниться в том, что госпожа Ким была абсолютно безрассудной. Она что-то знала, что-то помнила и, скорее всего, поэтому смотрела на Чон Хосока так, словно уже где-то его видела. — Госпожа Кан, можно вас на минутку, — доктор, заметив утвердительный кивок и ту же спохватившуюся сиделку, вернулся в коридор, так что Чону через мгновение пришлось, наконец, вынырнуть из глубины своих тревожных ощущений и вернуться в реальность. Господин Юн, прикрыв за вышедшими дверь палаты, тут же обратился к сиделке матери Тэхена: — Это сотрудник полиции — Чон Хосок. Как вы знаете, недавно произошла трагедия, и расследуется дело об убийстве девушки возле нашей больницы. Это на несколько слов, я полагаю, — врач тут же перевел взгляд на стажера, и Хосок незамедлительно кивнул. — Тогда я оставлю вас. Хосок поблагодарил доктора, и тот двинулся в сторону других палат, так что Чон тут же снова перевел взгляд на женщину перед собой. Она завела за ухо прядь золотисто-седых кудрей, и Хосок заметил в этом жесте нечто нервное и тревожное. — Я не поприветствовал вас. Здравствуйте, — Чон попытался выдавить из себя сдержанную улыбку, чтобы, в первую очередь, расслабиться самому, но видимых результатов это не дало, так что Чон просто продолжил: — Вам знакомо имя Ким Тэхен? У госпожи Кан перехватило дыхание, и это было настолько очевидным, что Хосок сразу понял, ей это имя было, не то что не чуждым, но и почти что родным. — Да, — выдохнув, произнесла женщина. — Что-то произошло? Он как-то связан с этими… ужасными событиями? Он понимал, что она чувствовала. Понимал, как никто другой. И это ощущение давящей глотку невидимой руки, и сбитый сердечный ритм, и нервная дрожь в руках. Белая кожа лица и бесконечный испуг в глазах. Обрывистые фразы, заторможенная речь, спутанные в ворохе мысли. И ком в горле, который невозможно было сглотнуть. Все это казалось ему слишком знакомым. — К сожалению, мы предполагаем, что да, — интонация его голоса была точно такой же печальной, и Хосоку было так трудно выговаривать слова правильно и понятно. — Но это только предположение, а не проверенные факты. Экспертиза покажет правду. Он дал ей несколько секунд времени поверить его словам и немного прийти в себя. Однако растерянность и тревога в чужих глазах никуда не исчезли. Казалось, будто еще несколько слов с его стороны и там появятся вдобавок слезы. И только Хосок хотел задать наводящий вопрос, как госпожа Кан неожиданно произнесла немного дрожащим голосом: — Этот мальчик особенный, — она подняла на Чона взгляд. — И самый несчастный ребенок, которого я знаю. А в глазах эта глубочайшая любовь и привязанность к Тэхену, которую, Хосок был уверен, тонсэну не дали ни родные мать, ни отец. Он тут же сомкнул губы, не моргая глядя на нее. Слизистую глаз зажгло. Он понимал, что сам едва сдерживался, чтобы по щекам не потекли невысказанные переживания, глубокая тоска и эта дикая и, своего рода, рабская любовь, которую не могло перекрыть даже осознание чудовищности Тэхена. Тот ступор, что преследовал его еще с разговора с Чимином; страшные догадки и открывшиеся факты, которые рушили абсолютно все в восприятии прежнего мира Хосока. Все это готово было просто-напросто вырваться наружу, будто бешеный напор воды, сорвавший плотину в одно мгновение. Он смотрел на госпожу Кан и понимал, как сильно они похожи тем, что были прочно связаны с этой странной семьей, тайны которой глубоко вплелись в них самих. И что изначально вызывало безумное любопытство и желание разгадать, сегодня отпугивало до смерти и вызывало желание бежать сломя голову. Лишь бы правда не вылезала наружу. — Да, — Хосок сглотнул. — Я знаю, — боль в груди мешала Хосоку выбраться из пучины собственных мыслей и ощущений; только опускала его все глубже и глубже в черную яму. — Я так понимаю, вы ухаживаете за госпожой Ким? — Вот уже на протяжении пятнадцати лет, — женщина кивнула. — Три года назад госпожу госпитализировали, так что почти все время я нахожусь рядом с ней в больнице, — она присела на диван, находившийся сзади. — Простите за мое любопытство, но вы говорите так, будто знаете Тэхена. Чон ожидал этого вопроса. Он сам дал ей это понять. Не потому, что ему хотелось вызвать у нее доверие и желание что-то рассказать. А потому что сам искал ту поддержку, в которой нуждалась в данный момент госпожа Кан. Он посчитал, что так будет легче им обоим. — Это так, — Хосок кивнул. — Мы вместе учились и были… приятелями. Да, за этот факт его могут отстранить от дела. Не давать вмешиваться и не посвящать в тайны следствия. И пусть так и будет. Хосок уверен, это в какой-то мере облегчит ему жизнь. — Вы, должно быть, старше него? — это был риторический вопрос, так что госпожа Кан не стала дожидаться ответа, лишь опустила взгляд на сложенные на собственных коленях руки. — Меня приняли в семью Ким смотрительницей дома, когда Тэхен был еще ребенком. Но, к сожалению, поступив в университет, он стал жить отдельно, поэтому я не думаю, что смогу ответить на вопросы о нем. Выходить за границы опроса и пытаться влезть в самую червоточину их семьи не входило в его должностные права и обязанности. Более того, ему там нечего было делать, но… действительно, что знала эта женщина? Ухаживая за сумасшедшей преждевременно постаревшей матерью Тэхена, какие тайны оплетали ее буквально с головы до ног? Хосок настороженно взглянул на ее дрожащие руки; то, как она нервно заламывала свои дрожащие морщинистые пальцы, дало Чону понять, что женщина просто не хотела говорить, что Ким Тэхен бывал здесь. — Госпожа Кан, — Хосок облизал губы. — Почему вы мне лжете? Она резко вскинула голову, глядя Чону прямиком в глаза. И на ее лице отчетливо читалась беспомощность. — Как часто Ким Тэхен навещает свою мать в больнице? — четко проговаривая каждое слово, Хосок пытался удержать взгляд госпожи Кан на себе как можно дольше. — Я прошу ответить честно, потому как за дачу ложных показаний грозит уголовная ответственность. Почему она наивно полагала, что сможет что-либо скрыть, Хосок не знал. Он не так сильно разбирался в людях, сколько умел подмечать важные детали и распознавать чужие эмоции. Да, он не обладал умением правильно вести допрос и выбирал, скорее, самые отвратные тактики; да и не вселял в людей страх и уверенность в том, что ложь обязательно всплывет наружу. Но он и не был совсем уж простаком. — Простите, но мне нечего вам ответить, — она тут же встала с дивана. — Я не могу оставлять госпожу Ким надолго в одиночестве. Женщина уже было двинулась в сторону двери, но Хосок остановил ее, поймав за локоть. Они вновь пересеклись взглядами, и он отчетливо увидел во влажных глазах страх и нежелание открывать какие-либо замки. Почему? Чон нахмурился, не отводя взгляд. Что ей мешало? Не чье-то ли разрешение? — Здесь номер, по которому вы можете связаться со мной, — он достал из кармана визитку Ким Сокджина и протянул госпоже Кан. — Просто попросите, чтобы меня позвали к телефону, — она долго не решалась взять ее, только смотрела слезливым взглядом на протянутую карту и не могла перебороть себя. — Я прошу вас. Эти девушки умерли ужасной смертью. Нам просто нужно знать правду, чтобы не допустить новых жертв, — по ее щеке скатилась слеза, и госпожа тут же смахнула ее. — Прошу. Подумайте. Хосок понимал, что если не сможет ее убедить хотя бы взять визитку, то больше ему надеяться не было на что. Можно было считать, что он попросту упустил единственную возможность узнать хотя бы крупицу правды. Но она приняла ее. Аккуратно обхватила дрожащими пальцами и опустила голову обратно вниз. — Я буду ждать вашего звонка, госпожа Кан, — Хосок посмотрел вслед двинувшейся к двери женщине, но та, никак не отреагировав, спешно вошла в палату. Чон поднял взгляд на белую дверь. Палата номер восемьдесят восемь. И почему эти цифры изначально не показались ему настолько знакомой комбинацией? Он просто прикрыл глаза, понимая, насколько сильно он от этого устал. Почему он был уверен, что госпожа Кан лжет? Все было очень просто: журналы посещений говорили сами за себя. Ким Тэхен посещал мать с завидным упорством и частотой. Складывалось ощущение, будто она была ему очень дорога, и Чон, думая об этом, сразу же вспоминал единственную фотографию в квартире тонсэна. Голова раскалывалась. Хосоку пришлось глубоко вздохнуть, чтобы перевести дух.