(не)хороший парень

Морщинистые пальцы сжали кружку кофе до обеления фаланг. Хосок вскинул взгляд на искаженное грустью лицо сиделки. Наверняка, из-за того, что она не могла полностью ему доверять, волнение о Тэхене никак не позволяло начать разговор. — Госпожа Кан, — Чон внезапно для самого себя решил подтолкнуть ее к этому. — Тэхен мне далеко не чужой человек. Вы можете ни о чем не переживать. Конечно, он не мог быть до конца искренним из-за собственных страхов. Как и не мог прямиком в лоб сказать, почему именно он переживал не хуже нее. Но госпожа Кан должна была знать, что на данный момент они плыли в одной лодке. — Спасибо, — она кивнула, и вежливость продиктовала ей показать скромную улыбку. Чон отпил кофе, с тихим звоном ставя чашку обратно на блюдце. Все еще горячий. — Семья Тэхена достаточно специфическая, — госпожа Кан поджала губы после этой реплики. — Когда я только пришла в их дом, среди прислуги ходило много слухов. Некоторые из домработниц были в их доме с самого заселения. Волей-неволей мне пришлось многое узнать, — она опустила взгляд на собственные руки, до сих пор сжимавшие чашку. — Мать Тэхена почему-то сразу выделила меня среди остальных, и уже на протяжении пятнадцати лет я все еще единственный человек, на которого она смотрит… с доверием. Хосок застыл, вспоминая костлявое тело в инвалидной коляске. Было тяжело представить, чтобы этот человек вообще мог относиться к кому-то действительно хорошо. Но что было еще более ошеломляющим, так это то, что такой чести удостоился ни кто-нибудь из семьи, а совершенно чужой по крови человек. — Госпожа Ким всегда была эффектной женщиной. Безумно красивой. Но насколько она была красивой, на столько же и душевно больной, — к концу реплики голос сиделки звучал все тише. — Сейчас она медленно умирает. Чон интуитивно знал об этом заранее. При взгляде на мать Тэхена и не могло сложиться другого мнения. Болезнь пожирала ее изнутри. И если раньше Хосок думал, что ничего страшнее онкологии не было в этом мире, то сейчас он понимал, что ментальное здоровье убивало человека не хуже метастаз. — Шизофрения развивалась семимильными шагами. Из-за одиночества госпожи Ким никто, кроме меня и Тэхена, не мог заметить ее нездорового поведения. Она не была плохим человеком по отношению ко мне ни разу за все время, что я работала на их семью, — глаза женщины налились блеском. — Но она была ужасной матерью по отношению к своему единственному сыну. Прошу прощения… Госпожа Кан достала из сумочки белоснежный платок, тут же поднося к глазам. Ей потребовалась буквально минута, чтобы успокоить в себе кровоточащую рану, которая, по сути, никак не была связана с ней. Но чрезмерная эмпатия и привязанность к этим людям заставляли бедную женщину дрожащими руками стирать слезы с добрых глаз. — Почему? — Хосок проследил за тем, как она убрала платок обратно в сумку. — Как позже я узнала, несчастливый брак и нежеланный ребенок конкретно от этого человека подтолкнули ее к проблемам с психикой. Госпожа Ким заболела тяжелой формой послеродовой депрессии. Еще находясь в роддоме, она несколько раз пыталась… сделать что-то с Тэхеном. Но каждый раз ее останавливали врачи, после чего перестали давать ребенка вовсе. Чон, казалось, перестал дышать. Ему сложно было даже представить картину, где родная мать могла убить своего новорожденного ребенка. Бан Шихек-сонбэ однажды рассказывал о послеродовой депрессии, и что процент преступлений по умышленному убийству матерью своего новорожденного ребенка был достаточно большим. Уголовный кодекс не зря предусматривал послеродовую депрессию как смягчающее обстоятельство при назначении наказания. Но чтобы столкнуться с этим лицом к лицу? Узнать, что близкому человеку когда-то грозила опасность от собственной матери? Хосок не был к этому готов, хотя и безумное количество раз убеждал себя, что кладовые помещения особняка семьи Ким хранили не только запыленные вещи, но и жуткие воспоминания. С которыми, впрочем, так не хотелось связываться, будто это могло разрушить и без того шаткий стеклянный купол над головой. — И… Тэхен знает об этом? — аккуратно спросил Хосок, не узнавая собственный надломленный голос. — К сожалению, — госпожа Кан кивнула. — Его мать постоянно упоминала об этом, даже в сознательном возрасте Тэхена. Чон так и застыл, глядя на женщину. Сложно было представить, что вообще мог чувствовать тонсэн. Что вообще мог чувствовать ребенок, когда собственная мать даже не скрывала того, что пыталась убить его, едва он родился? Что ему приходилось переживать, когда он видел, как чужие мамы целовали своих детей на прощание в школьном дворе? Когда нежно брали за руку и заботливо отряхивали от пыли и песка детские штаны? Тэхену пришлось привыкнуть даже к ощущению постоянной опасности рядом с тем человеком, который по сути должен был любить его больше всех в этом гребаном мире. Хосок прикрыл глаза, прежде чем продолжить разговор: — То есть, ее не излечили? Госпожа Кан тяжело вздохнула, отвернувшись к окну. Видимо, это было не самым страшным, что она знала. — Нет, — коротко ответила она. — Или она сама не хотела этого? — Хосок вопросительно уставился в чужой профиль, но после произнесенных им слов женщина тут же обернулась на него; и Чон сразу все понял. — Она даже не понимала, что больна, — грустно произнесла госпожа Кан. — И, скорее всего, не понимает этого до сих пор. Хосок знал, что у таких людей был свой, совершенно иной мир. Сумасшедший человек никогда не признался бы, что он действительно был болен. В этом и заключалась трудность их лечения. — Тогда… как вообще реагировал на это Тэхен? — слова давались с трудом, едва Хосок представлял маленького тонсэна, несчастье которого могло бы заполнить Марианскую впадину на дне океана. Госпожа Кан вновь вздохнула, опуская взгляд на все ту же чашку почти нетронутого кофе. — Тэхен с детства проявлял мало эмоций, — произнесла она. — Он не чувствовал себя в безопасности с самого рождения, поэтому будто подсознательно понимал, что любое проявление чувств могло сыграть с ним злую шутку. Так нам объяснил детский психолог, к которому господин Ким отвел Тэхена. Научить его улыбаться чему-то — было самой трудной вещью в моей жизни. Когда женщина замолчала после этой реплики, в голове Хосока отчего-то резко всплыли бесконечно сменяющиеся кадры то серьезного, то наигранно веселого Тэхена. Недаром, каждый раз складывалось ощущение, будто от Чона ждали реакции. Будто проверяли, какое поведение вызывало у него те или иные эмоции. — А господин Ким?.. — Чон не стал продолжать реплику, будто при взгляде на женщину в этом отпала необходимость. — Все, что мог дать сыну как отец, он дал, — госпожа Кан незамедлительно ответила. — В силу возможностей и времени, которыми он располагал, — она кивнула, словно сама себе подтвердив произнесенное. Но этого было мало. Хотя госпожа Кан и не хотела произносить это вслух, Хосок отчего-то был уверен, что ее реплика должна была закончиться именно так. — У них с госпожой Ким не сложились отношения. Причем с самого начала. Коммерческий брак, который и привел к этой бездне проблем, — продолжила женщина. — Возможно, ее на тот момент оторвали от любимого человека, поэтому возникла такая ненависть. По правде говоря, тут стоит только догадываться, — глубоко вздохнув, она слабо пожала плечами. Складывалось ощущение, будто женщина хотела что-то сказать, но не могла себе этого позволить. Хосок проследил за ее напряженными скрещенными руками, за мимикой губ и потускневшими в силу возраста глазами. Если это были не все ужасающие факты о семье Тэхена, тогда Хосок уже не знал, чего ожидать. Все и без того складывалось на свои места в голове Чона. И белесые выпуклые шрамы на запястье Тэхена, и его бесконечно сменяющиеся образы, и даже желание влезть в жизнь Хосока всей своей сущностью. Оставался только один вопрос: могло ли это все привести к асоциальному поведению? Огромное количество людей росло и продолжает расти в неблагополучных семьях, но не все превращались в монстров. Не все отождествляли собственных обидчиков с окружающими людьми. Хосок не был психологом. Откровенно говоря, он мало что смыслил в девиантном поведении и его корреляции с неблагополучной обстановкой в доме. Чаще всего Чон ориентировался на собственную интуицию, но в этом случае предвзятость не давала объективно оценить ситуацию. Хотя тонсэн и шел явно не по исконно правильному пути. Он был грубым, в большинстве времени неискренним, часто высокомерным; разговаривал сложно и завуалировано, словно пытался для начала заманить, а затем схватить клыкастой пастью за открывшуюся шею. Ким Тэхен был определенно отрицательным персонажем в жизни многих людей. Но был ли он способен на настолько жестокие и безрассудные вещи? — Госпожа Кан, — Хосок обратил на себя ее внимание. — Кроме эмоциональной скудности… Тэхен вел себя странно? Было видно, что вопрос заставил ее задуматься. Она явно не вспоминала об этом до их разговора. — Знаете, — начала госпожа Кан. — Тэхен всегда был странным ребенком. Он очень мало разговаривал дома. Его ничем нельзя было напугать, будто он всегда был заведомо готов к чему-то. И в то же время, в школьные годы он прекрасно ладил со своими одноклассниками. Я помню, что господин Ким переживал за его социализацию, но оказалось, что напрасно. — А он проявлял… жестокость к чему-либо? Чон ощутил участившееся сердцебиение, будто ответ на этот вопрос мог заставить его вновь усомниться в тонсэне. Собственные плечи подобрались, а руки сжались в кулаки. — Не припоминаю, но… — госпожа Кан задумалась, прежде чем продолжить. — Но психолог предупреждала о возможной агрессии, поэтому господин Ким сразу же отдал Тэхена в секцию различных боевых искусств. Но занятия пришлось прекратить в силу… некоторых обстоятельств. Попытка суицида. Однозначно. Хосок разжал кулаки, отчего-то будучи уверенным в своих предположениях. Но все же ему пришлось уточнить: — С этим как-то связаны его шрамы на запястье? Госпожа Кан заметно встрепенулась, обескуражено глянув на Чона.  — Вы знаете? — ее голос дрогнул. — Пришлось увидеть. И, наверное, это было единственным, что Хосок до разговора с этой женщиной достоверно знал о Тэхене. — Госпожа Кан, могу я задать вам тот же вопрос, на который вы не ответили в больнице? — Чон словил ее взгляд. — Часто ли… — Не стоит. Я его прекрасно помню, — женщина прервала Хосока, очевидно изначально понимая, что ей придется на него ответить. — Тэхен навещает ее достаточно часто. Как для того человека, которому госпожа Ким причинила много боли. — Почему? — Чон произнес это едва ли не шепотом, ведь это никак не укладывалось у него в голове. — Разве он не должен относиться к ней… как-то иначе? Госпожа Кан сначала поджала губы, будто не собиралась отвечать вовсе, но затем произнесла: — Я не знаю. Мне тяжело понять чувства ребенка, которого не любит собственная мать. Хосок лишь молча согласился. Вероятно, она даже не присутствовала в палате во время встреч Тэхена со своей матерью. Поэтому о причине его визитов можно было только догадываться.

***

Хосок вышел из отдела достаточно рано. Атмосфера в кабинете угнетала, поэтому не было причин по привычке засиживаться там до позднего вечера. Взгляд устремился на полупустую парковку. Несколько служебных машин выехали на вызовы. Воздух был холодным и влажным. Чон мгновенно ощутил, как морозь стала липнуть к открытым участкам кожи. Пришлось подобрать плечи и тут же двинуться с места к автобусной остановке. Госпожа Кан и в самом деле открыла глаза на многие вещи, но все же… у нее было, что скрывать. Скорее всего, она многое не рассказала, о чем знала. И это угнетало Хосока еще больше. Он ощущал себя наполовину вникнувшим в происходящее, будто одна нога застряла в потаенной комнате, но неведомые силы не впускали его внутрь до конца. Хотя Чон и был уверен, что женщина не лукавила. Просто не доверяла ему настолько, чтобы раскрыть все карты. Впрочем, Чону и без того было, что обдумать. Начал ли он понимать Ким Тэхена лучше? Понял ли он до конца его модель поведения? Смог ли разобраться в том, что чувствовал? Определенно нет. В общую картину добавилось несколько дополнительных элементов пазла, но огромную дыру ими явно не закрыть. Хосок не спросил о многих вещах, хотя для этого был шанс. Ему не хватало искреннего любопытства и смелости, чтобы смочь вылезти из этого затейливого теплого кокона. А получать информацию дозировано, чтобы не остолбенеть на месте, казалось для Чона лучшим решением. Ко всему прочему, не хотелось влезать в шкуру дознавателя и уподобляться сотрудникам отдела, чтобы вытряхивать из этой бедной женщины то, что ей и так давалось с огромным трудом. Хосок не был таким. Ему было легче, когда легче было другим. Дойдя до автобусной остановки, Чон внезапно посмотрел на противоположную сторону дороги. А хотел ли он домой? После услышанного сегодня — нет. Мимо проехал автобус, который довез бы его до родного района. Даже если Хосок подсознательно понимал, что это было плохой идеей, тело почему-то двинулось к пешеходному переходу. А спустя пять минут он уже ехал в противоположном от дома направлении. Внутри клокотало волнение. Методично сменяющиеся вывески за окном автобуса только больше погружали его в собственные мысли. Зачем он туда направляется? Пустят ли его? Какой вообще во всем этом был смысл? Эмоциональный порыв мог бы закончиться для него очень плохо. В любом случае, это будет первый раз за долгое время, когда он двигался навстречу Тэхену, а не наоборот. Отдаленный район города выглядел непривлекательно. Серые здания, покрытые вечерним полумраком, отпугивали. Улицы были пустыми, так как здесь не было жилых домов. Лишь коммерческие строения и небольшие предприятия, которые не требовали постоянных посетителей. Когда Хосок приблизился к зданию следственного изолятора, то не сразу осознал, что все-таки был здесь. Он даже не предполагал, что говорить сотрудникам конвоя у поста. У него была лишь корочка стажера следственного отдела. Но все это вновь странным образом прошло мимо, так как едва предъявив удостоверение молодому полицейскому, Чона пропустили. — Вы к начальству? — отметив Хосока в журнале, тут же спросил парень. — Нет, — более чем уверенным голосом ответил Чон, понимая, что они с этим человеком были почти на равных условиях хотя бы по опыту и возрасту. — Мой отдел ведет дело по заключенному здесь Ким Тэхену. Глаза полицейского округлились. Вероятно, он хотел задать нескончаемое количество вопросов, но Хосок, пользуясь обескураженностью, словно на автомате произнес: — Меня может кто-то провести к его камере? — Конечно, — спохватился парень, тут же подозвав несколько таких же молодых ребят в форме. Угрюмые коридоры выглядели так же непривлекательно, как и район. Он шел позади высокого полицейского, который, к счастью не задавал лишних вопросов, так как это не было его работой. Чону несказанно повезло, что его пропустили так легко, не став вытрушивать тонну информации о целях и причинах визита. Все же на практике было все более прозаично, чем на страницах закона. Внутри чувствовалось напряжение и волнение, и чем дальше они продвигались вглубь изолятора, тем сильнее клокотало сердце. Взбудораженность поднималась верх, к глотке, застревая твердым комом. Дышать становилось все труднее. Хосоку действительно несказанно повезло, что его ни о чем не спросили, ведь о своих намерениях не знал даже он сам. — Провести в допросную? — полицейский резко обернулся, так что Чон едва не врезался в него, но вовремя смог остановиться. — Нет, — неловко улыбнулся Чон. — Наблюдения. Я пишу отчет начальству. В такой бред мог бы поверить, наверное, наиглупейший человек в мире. Как казалось Хосоку. Но все же, полицейский просто кивнул на камеру в конце коридора и вернулся к решетчатым дверям при входе в платный блок. Чон убедился, что тот был достаточно далеко, а затем продолжил путь. Последние шаги к заветной камере были слишком трудными. Для вида Чон достал какие-то исписанные протоколы из кожаной папки, после чего зафиксировал ее подмышкой и подошел еще ближе к железной двери с достаточно обширным зарешеченным окном. И едва он поднял взгляд, сердце тут же ухнуло куда-то вниз. Тэхен стоял прямиком напротив окна, слишком близко. Настолько, что Хосок мог бы почувствовать чужое дыхание на своем лице. Тонсэн определенно услышал голос Чона и его приближающиеся вкрадчивые шаги. Иначе Хосок не мог объяснить такое совпадение. По правде говоря, он не планировал разговаривать. Ему достаточно было просто взглянуть на Тэхена, поэтому вместо приветствия он просто вперился глазами в парня напротив. Лицо не казалось осунувшимся, наоборот, слишком свежим, как для человека, который провел здесь уже несколько дней. — Ты пришел, — пухлые губы разомкнулись, и Чон тут же опустил на них взгляд. Тэхен произнес это шепотом. Так, чтобы никто, кроме Хосока не услышал. На чужих губах тут же появилась непринужденная усмешка, будто Ким знал, что это когда-то произойдет. Правда, Хосоку не хотелось разговаривать даже после произнесенных Тэхеном слов. Поэтому Чон лишь промолчал, продолжая смотреть прямиком в лицо напротив. Отросшая черная челка была слегка взлохмачена, и некоторые пряди навязчиво падали прямиком на глаза. Тэхен смотрел долго и вдумчиво, не стараясь запомнить, а стараясь вобрать полностью чужое лицо. И Хосок чувствовал это искрящееся напряжение, которое не пугали железные прутья. Тело сковало. Оставалось только смотреть в ответ, не издавая и малейшего звука. «Он самый несчастный ребенок, которого я знаю». «Мне тяжело понять чувства ребенка, которого не любит собственная мать». Реплики госпожи Кан проносились в голове, словно Хосок мог о них забыть. Теплота и бесконечная жалость буквально пронзили все тело с головы до пят, и Чон резко выдохнул. Только сейчас он понял, насколько в действительности сложным был этот человек. Сколько в Тэхене было печали и обоснованной закрытости. Сколько в нем было душераздирающей боли, которую тонсэн никогда не показывал. — Неужели ты можешь быть скверным человеком, Ким Тэхен? — прошептал Хосок, глядя в черные глаза против. Тэхен приблизился к окну, не отрывая взгляд от Чона. — Да, — и привычная издевательская улыбка. — Я не верю, — ответил Хосок, после чего, наверное, впервые увидел настолько по-искреннему обескураженное лицо своего тонсэна.