(не)хороший парень

Хосок вскинул апатичный взгляд на серое небо. Едва ли не черные от влаги иглистые ветки граба добавили антуража людной улице Сеула, который, казалось, не был способен привлечь солнечную погоду последние несколько месяцев. По лицу ударила мелкая капля дождя, и Чону пришлось снова опустить взгляд себе под ноги, ощущая, как пресная вода скатилась по щеке к линии челюсти. Он остановился возле небольшой католической церкви, все еще не понимая, почему был здесь. Небоскреб, где жил Юнги, расположился буквально напротив, и Хосоку оставалось совсем немного, чтобы вломиться к другу без приглашения. Без какой-либо разительной на то причины. Чон не мог понять, что его стопорило больше: боязнь потревожить Мина или оказаться уличенным в полнейшем раздрае. Ведь именно Чон всегда был тем, кто слушал и поддерживал. Едва разжав напряженные колени, Хосок ступил скрипучим шагом дальше. Дождь усиливался, поэтому у него не было выбора, так ведь? Чону оставалось только невесело усмехнуться на собственные мысли. Светофор подал разрешающий сигнал аккурат в тот момент, когда поблескивающие от влаги ботинки остановились у бордюра. Хосок сжал руки в кулаки в карманах куртки и двинулся вперед, ощущая, как короткие ногти до легкого покалывания впились в кожу ладони. Обескураженное лицо Юнги стоило того, чтобы проделать этот путь. Хен стоял на пороге в широких шортах и футболке, отсвечивая сахарной белизной кожи. А затем расплылся в мягкой улыбке, пропуская Хосока внутрь квартиры. В действительности, Чон мог прийти только к Юнги. Потому что Мин был единственным, кто знал его грязный секрет. Поэтому безмолвно уткнуться влажным от дождя лбом в плечо друга казалось Хосоку самым правильным решением за последнее время. И абсолютно ложная установка, что бороться с собственными демонами лучше всего в гордом одиночестве, окончательно полетела к чертям. Мерное дыхание от чужой вздымающейся груди внушало Хосоку удивительное спокойствие. Он, на самом деле, забыл, когда в последний раз забывал о тревоге. Пороховая бочка, которая ежедневно поджидала его, словно сопутствующий фактор в жизни Чона, осталась где-то там, за порогом квартиры друга. Долгожданное расслабление каждой клетки собственного тела внезапно накрыло Хосока стремительной волной, и теплая кровавая буквально вымученная слеза скатилась словно по той же траектории, что и капля дождя минутами ранее. От Юнги пахло той жизнью, которая была у него до Ким Тэхена. — Полагаю, — внезапно произнес Мин. — Все хреново. Хосок медленно отстранился, наконец, поднимая взгляд в глаза напротив. У Юнги почти всегда было скучающее выражение лица, будто ничего в этом мире не могло заинтересовать его больше, чем собственные мысли в голове. Но сейчас он казался слегка взволнованным и настороженным. — Все ужасно, — задушено ответил Хосок, выдавливая улыбку. — Не улыбайся, — цокнул Юнги, отворачиваясь. — Передо мной не нужно строить вид, будто ты почти в порядке. Чон кивнул, неловко опуская уголки губ. Он замечал, что делал так часто. Улыбался, словно пытался доказать сам себе, что все было не так плохо, как могло бы. Что он был в относительном порядке. И что никто бы не заметил, что что-то вышло из-под контроля. Хосок скинул куртку и ботинки, ступая на теплый пол и тут же следуя за хеном. Стены квартиры были увешаны черно-белыми фотографиями музыкальных инструментов и картинами с хитросплетением нотных композиций. Чон не заметил этого в прошлый раз, но Юнги все еще… дышал музыкой. В углу гостевой притаился синтезатор, чуть дальше — обыкновенная гитара, которую Чон помнил еще со студенческих лет. Деревянный корпус был усыпан росписями, бессмысленными фразами и рисунками. Где-то там все еще сохранилась надпись и самого Чона, содержание которой он уже давно успел забыть. Юнги кивнул Хосоку на широкую и на вид безумно мягкую софу грязного синего цвета в центре комнаты, так что ему тут же пришлось присесть. На стеклянном журнальном столике перед Чоном тут же появился узорчатый рокс, наполненный жгуче янтарной жидкостью. Юнги плюхнулся в кресло сбоку, держа в руке точно такой же стакан. — Не гипнотизируй его глазами. Пей, — усмехнулся Мин, тут же следуя своим словам. Горло обожгло от крепости, и Хосок скривился, резко выдыхая: соджу было куда более мягче виски. Стенки пустого желудка тут же заныли от ядреного алкоголя, и Чон без раздумий сделал еще один большой глоток. Это помогало отвлечься на ощущения. Юнги предусмотрительно молчал, безразличным взглядом обводя предметы интерьера в гостевой. Это не было неловкой паузой или чем-то еще в таком роде. Мин просто умел сохранять атмосферу, не оголяя чужое тело вплоть до кости. Он предполагал, что Хосок скажет сам, поэтому лишь подливал в чужой стакан сыворотку смелости. — В последнее время, — начал Хосок, сжимая в руках рокс, отчетливо ощущая каждый резной рисунок подушечками пальцев. — Я чувствую себя маятником. Который каждый день или сомневается, или доверяет. В зависимости от положения стрелки. Мин внезапно встал, хватая что-то с поверхности тумбы. Он поставил перед Хосоком тот же предмет, которым Чон так явственно себя ощущал. Тик-так. — Вот так? — Юнги присел на корточки по ту сторону журнального столика, отпивая виски. Чон заворожено уставился на заведенную стрелку, которая в идеальной точности отбивала такой важный музыкантам такт. Затем просто усмехнулся своей правильной аналогии, тут же отвечая более расслабленно: — Да. — Есть еще шары Ньютона, — тут же произнес Юнги, доставая из кармана шорт пачку сигарет и зажигалку. Чон вновь усмехнулся, понимая, что два маятника явно были бы не к месту. — И где твоя стрелка или шар сейчас? — Мин подкурил серебристый Парламент, бросая зажигалку на столик. Чон осушил стакан, кажется, уже привыкнув к жгучей крепости. — Где-то посередине, — ответил он, со звоном ставя стакан на стеклянную поверхность. В воздухе тут же почувствовался душный запах сигарет, который забивал ноздри и раздражал рецепторы. — Хотя еще пару дней назад я был уверен, что доверяю, — продолжил Чон, глядя куда-то сквозь панорамное окно. — Меня раздражает, что я не могу судить объективно. Не могу оценить происходящее трезвым взглядом. Представить, что он мне никто и холодным взглядом посмотреть перед собой. Из-за этого стрелка будто бы каждый день бегает от сомнений к доверию, — Хосок запнулся, снова переводя взгляд на Юнги, который подвинул пепельницу поближе к себе. — Мне казалось, я могу понять любого через наблюдения. Но не его. — Опусти работу в отделе. Представь, что работаешь в каком-нибудь банке, и никак не связан с деталями убийств. Где была бы твоя стрелка в таком случае? — Юнги затянулся, тут же выпуская клубы уже менее отвратительного для Хосока дыма. Чон задумался. Что если отбросить утяжеляющие обстоятельства? — Наверное, — начал он. — Я бы просто ощущал, что что-то не так. Будто… все люди в какой-то мере имеют общие черты между собой. А он совершенно другой. И я не мог бы его понять и предугадать хотя бы один чертов раз, как он себя поведет. Ким Тэхен в действительности был похож на пресловутую средневековую Железную деву, покрытую изнутри длинными гвоздями. И если бы Хосок вошел внутрь нее, это раздробило его сотнями порезов. — Из-за того, что по отношению ко мне он никогда не был ублюдком, — произнес Хосок, наблюдая, как посеревший пепел опал с кончика сигареты Юнги. — И из-за того, что мне довелось услышать от члена его семьи. И еще по огромному количеству других причин, я все еще верю, что он не может… совершать эти ужасные вещи, — Чон прочистил горло, прежде чем продолжить. — Что это стечение обстоятельств просто походит на злой рок. И вспоминая слова Чимина, камеры видеонаблюдения и его поведение, мне просто кажется, будто все эти элементы пазла вообще из разных наборов. Тэхен просто не может быть тем человеком, который способен убивать. Юнги затушил сигарету, протягивая руку к начатой бутылке виски на столике. Алкоголь с напором плеснулся поочередно в оба стакана, и Хосок продолжил: — Меня выпотрошила эта жалость и любовь. — Ядерная смесь, — согласился Юнги, будто испытывал когда-либо оба этих чувства одновременно. — Мой школьный учитель по литературе, сказал когда-то очень интересную фразу. Больше всего ты любишь, когда жалеешь, — он улыбнулся одним лишь уголком губ. — Похоже на хренов синдром спасателя, Хосок. Чон тут же посмотрел прямиком в глаза хена, пока тот одним движением подвинул стакан ближе к нему. Мин продолжил: — Когда спасаешь другого, не утони сам. Хлесткая фраза друга прошлась по щеке Чона, словно отрезвляющая пощечина. Сейчас он действительно чувствовал, что тонул. Что увязал в зыбучем болоте все сильнее и сильнее, забывая обо всем, что происходило на поверхности. Закрывая глаза на Чимина и Сокджина, потому что самое сильное, что он когда-либо чувствовал, — было по отношению к Тэхену. И Чон подобно слепому двигался исключительно на ощущения вслед за неправильным тонсэном. Ведясь на цепкий взгляд, колкие слова и покалывающую от прикосновений его руки кожу. Принося себя в жертву за эту любовь и страсть. — Поэтому не закрывайся от информации извне, — Юнги поднялся с пола, пересаживаясь на все то же кресло рядом. — Попробуй найти ответы на свои вопросы. Не бойся их. У Хосока закружило голову от выпитого на голодный желудок. Слова Юнги так легко вскользнули в его мысли, задевая по пути зажатый нерв. Ведь все, что старался сделать Хосок, это закрыться в коконе. Будто опасался, что в результате у него могут отнять право любить, потому что это было бы не правильно. — Помнишь Бан Шихека-сонбэннима? — внезапно спросил Хосок, оборачиваясь на Юнги; тот удивленно вскинул брови. — Преподаватель по юридической психологии. — Его сложно забыть, — усмехнулся Юнги. — Я как-то встретил Ким Намджуна в университете, — продолжил Чон. — Сонбэнним все еще работает там. Идея о встрече с любимым преподавателем оказалась настолько резкой и навязчивой, что Хосоку показалось, словно Бан Шихек был едва ли не единственным, кто мог подтолкнуть его к чему-то. У них была особенная ментальная связь, насколько вообще она могла быть уникальной между психологом и его вечным пациентом. — У тебя не сохранился его номер?

***

Хосок кинул ключи от квартиры на тумбу в прихожей. Тело ломило от недостатка отдыха, а голова начала болеть буквально через час после крайнего глотка виски в квартире Юнги. Усталость набросилась на Чона, словно оголтелое животное. Сейчас он смог бы даже уснуть без особых усилий. Чон скинул обувь, одновременно вешая куртку в шкаф. Коридор тускло освещал медный свет из гостевой. Он внезапно остановился, когда в поле зрения скользнули чужие ботинки. Хосок сделал шаг назад, опуская голову. Неужели?.. Он тут же кинулся в гостевую, вовремя хватаясь за угол арки пальцами. Глаза вперились в Ким Тэхена, подпирающего плечом стену буквально в метре от Чона. Сердце больно ударилось об ребра, и он громко выдохнул. Уши заложило. — Хен, — тонсэн улыбнулся, выпрямляя до этого скрещенные руки. — С какими условиями тебя выпустили? — Хосок едва смог разжать зубы, чтобы задать всего один вопрос. В воздухе повисло густое искрящееся напряжение. — С меня сняли подозрения, хен, — Ким оттолкнулся от стены. — Сегодня. Чон округлил глаза, когда суть фразы дошла до его мозга. Всего несколько дней его не было в отделе, и Хосок даже не мог знать об этом. Черт возьми. Он сглотнул, глядя на небольшую рану на губе тонсэна. То, что осталось от сонбэ, как напоминание. — Ты не рад меня видеть? — Тэхен посерьезнел, приблизившись на шаг. — Я скучал, хен. Хосок вздрогнул. Сердце глухо забилось в груди. Казалось, весь хмель, затуманивший голову, внезапно испарился. Тело превратилось в оголенный нерв. Чон был чертовски взволнован. Едва ли он мог подумать, что увидит сегодня тонсэна, совершенно непонятным образом проникнувшим в его квартиру. Голосовые связки не поддавались. Чон не мог произнести ни одного слова, бесконтрольно шаря глазами по телу и лицу Тэхена. Казалось, будто он не видел его целую вечность. И все это время не мог себе даже представить, насколько он в действительности сильно, черт, скучал по нему. Ломота в теле прошла, словно по щелчку пальцев, и дамбу сорвало, когда он ощутил, как обжигающая ладонь тонсэна коснулась его щеки. Он податливо склонил голову в ее направлении, ощущая, как напряглась чужая рука. Тэхен смотрел на него, будто время в камере заставило забыть лицо Чона. И Хосок накрыл чужое напряженное запястье рукой, чтобы тонсэн не посмел оторвать руку от его кожи. Ни на миллиметр. — Ты здесь, — выдохнул Чон, смотря прямиком в почерневшие глаза напротив. Кожа буквально сгорала под большой ладонью на его щеке. Хосок не знал, что говорить. Более того — он не хотел ронять больше ни слова, будто эти ощущения могли испариться в любую секунду. Все, что он сам себе твердил последние дни, все его мысли; все, что держало Хосока на плаву, - враз исчезло, стоило Тэхену спуститься горячей ладонью к шее и с нажимом толкнуть Чона к себе, резко целуя и поддевая укусами чужие губы. По телу прошлась волна безумной дрожи, а в нос ударил концентрированный обманчиво сладковатый аромат Тэхена. Хосок вскинул руки, хватаясь руками за смуглую кожу Кима под футболкой. Перед глазами поплыло. Кожу в местах прикосновений будто жгло. Хосок исступленно поддался вперед вслед за нажимающей на загривок рукой. Спину резануло от боли, когда Тэхен приложил его об ту самую стену, в которую вбивал еще совсем недавно. Возле которой с каким-то диким отчаянием трогал его, перед тем как исчезнуть среди ночи. Чон поддел пальцами футболку тонсэна, словно она мешала ему сейчас больше всего. Буквально через секунду надоедливый предмет одежды оказался на полу, и Чон в действительности смог почувствовать желаемое тепло; напряженный торс и руки с набухшими венами, будто Тэхен отчаянно контролировал силу своих прикосновений. Но он всегда любил до ран и синяков, до ломоты в теле. Будто только давящие прикосновения могли в точности показать весь спектр невысказанных слов и эмоций. И как Хосок мог не тонуть? Если только и делал, что двигался навстречу взрыву, от которого могло снести насмерть ударной волной. Что ему нужно было делать, если тело, вплоть до кости, плавилось от горячих выдохов где-то между ключицей и покрасневшим ухом? Если колени дрожали, едва Чон ощущал влажные губы на скулах и шее. Если стоны непроизвольно сходили с его рта, стоило Тэхену сорвать с него футболку и, перевернув лицом к стене, сжать зубы на изгибе плеча и возбужденно прижаться сзади. Хосок определенно тонул.