(не)хороший парень

Хосок шел в потемках. Из-за уличных фонарей и света луны ветки деревьев откидывали угрожающую тень. Он перебирал ослабленными ногами, топча злые тени мокрыми ботинками. Чон не знал, который был час. Глубокий вечер. Полночь. Ночь. Без разницы. Его чертов мир перестал существовать. Он шел словно в никуда и в то же время к нему. К единственному человеку, который был причиной всех его страданий. Который, судя по всему, так сильно его ненавидел, что вконец растоптал. Разломал его на части, а затем покромсал, как обезумевший мясник с упоением рубит очередную зловонную тушу. Ноги привели его к остановке. Он на автомате заполз в пустой автобус, подъехавший буквально через несколько минут. Фонари за стеклом через какое-то время стали сливаться в одну бесконечную желтую полосу. Изредка Чон замечал яркие вывески магазинов и местных забегаловок. Улицы были пустыми. Мокрыми и холодными. Хотя он не чувствовал холода. Он вообще не чувствовал ничего. Эмоции словно вышли из него одним потоком совсем недавно, а затем мозг заблокировал их дальнейшее появления, боясь за свою выживаемость. Несколько раз он перезагружал компьютер в надежде, что видеозапись вновь появится, но он был прав изначально. Чонгук дал ему короткую возможность ответить на собственные вопросы, но не подставлять его деятельность. Хотя Чон и не был уверен, что ему стоило делать с этой флешкой, если бы видео в итоге не самоуничтожилось. Смог ли он показать это главе Ли? И смог ли… сдать Тэхена? Посадить его за решетку без шанса на свободу. Чтобы не страдал больше ни один человек из окружения Хосока, в том числе и он сам. Чтобы не было новых смертей. Что сейчас перевешивало в руках Фемиды? Бессознательное и совершенного эгоистическое желание Чона оставаться в тени, полностью нераскрытым и не уличенным в постыдной личной жизни? Или императивная нужда оголиться перед обществом, прекратив тем самым абсолютно животное безумство человека, которого Хосок так любил? Чон вышел на знакомой ему улице, взглядом упираясь в этот чертов небоскреб. Светилось всего несколько окон. Причем Хосок был уверен, окно Тэхена было одним из них. Он перешел пустую дорогу на красный свет, полностью пренебрегая инстинктом самосохранения. Хосоку было все равно. Ему не было что терять. Вернее, все, что он имел, уже потерял. Тогда зачем ему это больное тело? Которое вряд ли сможет сделать правильный выбор, а затем не сможет оправиться после произошедшего. Зайдя в фойе он только коротко сказал охране, в какую квартиру направлялся. Через минуту его пропустили. Хотя выглядел он не самым лучшим образом. Лифт поднимался все выше и выше, к заветной квартире, будто целую вечность. Чон флегматично наблюдал за сменяющимися цифрами на небольшом экране. Спустя какое-то время они стали расплываться большими красными пятнами. Хосок прикрыл уставшие глаза. Через мгновение лифт издал звук прибытия и отворил металлические двери. Чон решительно двинулся вперед. Ему потребовалось всего несколько секунд, чтобы понять, хотел он быть здесь сейчас или нет. За дверью Тэхена раздался звонок. Хосок настойчиво не снимал пальца с кнопки. Он хотел, чтобы у Кима разболелась голова так же, как у него. Что бы он страдал так же, как он. Черт его дери. — Хен? — тонсэн отворил дверь, приподнимая брови в удивлении. Он стоял, словно бы полностью готовый к встрече. В своих неизменных выглаженных брюках и свободной светлой рубашке, которая беззастенчиво струилась по крупным плечам вниз к поясу. Широкий вырез открывал вид на красивую смуглую шею и дернувшийся от приветствия кадык. Чон без приглашения вошел внутрь, при этом нарочно задев Тэхена плечом. Квартира встретила его привычным запахом тонсэна. Неизменно одинокая и необжитая. — Не любишь, когда грязно? — холодно произнес Хосок, оборачиваясь через плечо на Кима; впрочем, так и не посмотрев на его лицо. Не дождавшись ответа, он прямиком в грязных ботинкам прошелся по светлому полу квартиры. Осмотревшись и подметив, что ничего не изменилось, сел за барный стул возле высокой столешницы. Ему было все равно, сколько грязных следов он оставил, и как сильно Киму от этого было мерзко. Хосок вперился пустым взглядом в раковину, из которой почему-то каплями вытекала вода, мерно постукивая по каменной поверхности. Этот звук успокаивал. Ровно до того момента, как в поле зрения не появился Тэхен, который закрутил кран потуже, и вода перестала издавать стабильные звуки. Ким обернулся. Хосоку пришлось встретиться с ним взглядом. В этот раз он не отведет его. В этот чертов раз ему слишком все равно. Страх исчез вместе с доверием. Чон не боялся быть истерзанным здесь заживо. Он не взял с собой ни пистолет, ни нож; пришел сюда с голыми руками и голой душой. В последний раз. И ему было плевать, чем это закончится. Небытием или новой жизнью. — Твой глаз, — негромко произнес Тэхен. Чон усмехнулся. — Мой глаз? — он оттянул ворот свитера. — А моя шея? — затем затянул рукав на левой руке. — А запястье? Отвратительное зрелище. Синяки с кровоподтеками. Тэхен смотрел на них абсолютно непонятным взглядом. — А девочки? — добавил Хосок, и Ким тут же поднял на него взгляд. — Что с девочками, Тэхен? Тонсэн молчал. — Я знаю, — подытожил Чон. — Твой черед. — И что ты хочешь услышать? — спокойно произнес Тэхен. — Даже не будешь открещиваться? — усмехнулся Хосок. — Как экономно с твоей стороны. Не тратить ничье время. Ким улыбнулся. Немного по-издевательски сощурив глаза. — Спасибо. Затем он приблизился к столешнице, за которой сидел Чон. Тот не шелохнулся. Было абсолютно все равно. — Не боишься? — произнес тонсэн, опершись локтями о каменную поверхность. — Нет. Не боюсь, — бросил Хосок. — А ты не боишься? Что я все расскажу? Тэхен рассмеялся. — Думаешь, Чонгук глупый человек, — ответил он. — Думаешь, я не записал видео на телефон? — Отвечаю тебе на вопрос: нет. Я не боюсь. — Значит, это с твоей подачи Чонгук любезно предоставил мне видеозапись, — проговорил Хосок. Он и не думал, что все было так просто. Такие люди вообще не делали что-то зря. — Ты очень догадливый, хен. За тобой интересно наблюдать, — Ким коснулся холодными пальцами подбородка Чона. — У тебя такие яркие эмоции. Такое глубокое смятение, — он зажал подбородок между пальцев. — Ты кроткий, но не хочешь подчиняться. Почему так? Хосок задержал дыхание. Ему было все равно на чужие руки на собственном лице. Его больше интересовали слова. Он хотел услышать как можно больше слов. Чтобы их наконец стало достаточно для анализа. — Глупый вопрос, — кинул Чон. — Резонно. Тэхен убрал руки. — Наверное, поэтому ты так долго нравился мне. И нравишься сейчас, — проговорил тонсэн. — Ты всегда проигрываешь, но не сдаешься. Даже сейчас ты пришел ко мне, зная обо всем. Может быть, ты такой же, как и я? Чону потребовалось несколько мгновений, чтобы задуматься над этим вопросом. Был ли он таким же, как Тэхен? В какой-то мере да, ведь буквально недавно ставил свои эгоистичные желания на одну чашу весов, в то время, как им противоборствовало более рациональное решение. Но все же… — Я так не думаю. — Ладно, — улыбнулся Тэхен, сдавшись и подняв в саркастичном жесте руки. — Правда, ты немного наследил. Но ничего. Я прощу тебя на этот раз, — он опустил руки обратно на столешницу. — Ты трогал мои книги. Это я тоже могу простить. А еще встречался с сиделкой моей матери. Ну и это опустим. Так что? После сегодняшнего Хосок не был удивлен, что Тэхен обо всем знал. Таковой была его натура. Стоило бы удивиться, о чем тонсэн не знал. Получается, Чон постоянно жил под прицелом. У него не было личной жизни. И личных дел. Он был как открытая книга для безумного Тэхена, и тот листал ее ровно с таким же упоением, как бредовые фантазии Ницше. — Все это было фарсом? Ты просто игрался? — осипшим голосом произнес Чон, осознавая, что это его заботило в куда большей мере, чем… что? Убитые девушки? Ким задумался лишь на мгновение. — Нет. Я хочу быть с тобой, — прямо ответил он. — И в тебе. Каждую секунду. Но нам всем что-то мешает. Как же глупо было довериться ему со стороны Чона. Он всегда считал, что прекрасно понимал людей, когда наблюдал за ними. За их короткими движениями губ или скользнувшим взглядом. За тем, на сколько миллиметров поднялись или опустились их брови. Как они формулировали фразы и проговаривали их. Но совершенно безалаберно отнесся к пониманию человека, который был рядом так долго. Он сам позволил окунуть себя в засасывающие зыбучие пески, из которых был выход только с помощью другого человека. — Ты не умеешь любить, — резюмировал Хосок, понимая, насколько все-таки прав был профессор Бан Шихек. Чон не встретился с ним раньше, когда была возможность. Он не открылся для режущей ножом правды вовремя, а теперь пожинал плоды собственных фатальных ошибок. Теперь Хосок был здесь, хотя мог быть в совершенно в другом безопасном месте. — Это не так важно, — бросил Тэхен и тут же мягко улыбнулся. Что творилось у него в голове, Чон не мог себе и представить. Но последней его задачей было просто разобраться. Вникнуть в чужие мысли хотя бы на какое-то время. Чтобы завеса приоткрылась окончательно, и Хосок сумел схватить все, что лежало на ближайшей поверхности. Без этого все его страдания попросту сводились ни к чему и, в целом, были совершенно бессмысленными. — А ты любишь свою мать? — Чон пристально посмотрел на тонсэна. Тот поджал губы. Видимо, этот вопрос не так ему понравился, как предыдущий. Но в глазах не было замешательства или растерянности. — Знаешь, — начал он. — Сейчас я могу рассказать тебе одну историю. Одного маленького мальчика. Но ты слушай внимательно. Это важно. Хосок застыл. Неужели для того, чтобы Ким открыл свои заржавевшие замочные скважины, Чону пришлось пройти через все круги ада? Какого черта весь этот сюрреализм происходил с ним? Он не моргая смотрел на тонсэна. Почему только сейчас? Когда они столько прошли вместе. Когда провели рядом такое количество времени. После того, как Хосок оправдывал и прощал Кима бессчетные разы. Как жертвовал своими друзьями ради него. Тэхен держал его на привязи своими грязными секретами из сложного детства. А Чон в очередной раз жалел его, оправдывая словно бы каждую секунду в собственных глазах. Тонсэн склонил голову. — Когда-то одна очень красивая и богатая девушка влюбилась в парня, который был ей не ровня. Так решили ее влиятельные родители, — произнес Тэхен, глядя Хосоку прямиком в глаза и обдавая его горячим дыханием. — Она так сильно любила его, что разрыв оказался слишком большим ударом по ее психике. Отец с матерью насильно выдали ее замуж за нелюбимого мужчину, сына таких же влиятельных родителей. Он был ей неприятен. Омерзительным. Но она была скована, в клетке. Она пыталась сбежать несколько раз. Но все попытки были безуспешными. Тогда она сломалась окончательно. Затем ей пришлось родить ребенка. Не по своей воле. Еще в утробе она его ненавидела. Ненавидела всех. Родителей. Мужа. Ребенка. Людей. Потом она родила сына. Но сразу же попыталась убить его в родильном доме, — Тэхен улыбнулся. — У нее случилась послеродовая депрессия. Болезнь, которая требовала неотложной психиатрической помощи. Но ребенок выжил. А врач так и не смог уравновесить ее душевное состояние. Все происходило назло ей. Следующие годы жизни, она морально и физически уничтожала своего родного сына. Каждый чертов раз говорила, что почти убила его. И что убьет когда-нибудь. Обязательно убьет. Для мальчика редкие встречи с отцом казались наибольшим счастьем. Он жил ими. Когда мальчика отдали в детский сад, он сразу понял, что ненавидит девочек. Они так много болтали. Их ужасный писклявый голос выводил его из себя. Но он сдерживался, — Тэхен все еще неотрывно смотрел на Хосока. — Но однажды спустя несколько лет он понял, что ему нравились мальчики. Образ отца, как мужчины, казался ему светлым. А значит, все мальчики были такими. Как-то ему очень понравился другой мальчик, его возраста. Он имел неосторожность проговориться перед учительницей. После этого узнала его мать, — Ким облизал губы. — И все, что происходило до этого, оказалось раем. Она будто сорвалась с цепи. Мать обзывала своего сына. Била его. Ремнем, палкой. Всем, что попадется под руку. Кричала каждый раз, что он был дьявольским больным на голову отродьем, не достойным жизни в этом мире. Но это не приносило результатов. Мальчику все еще нравились мальчики. И он все еще ненавидел девочек. После этого она перешла грань, — тонсэн вплотную приблизился к Хосоку, широко отрытыми глазами глядя на него. — Он подрос. Стал парнем. Тогда она заставляла его смотреть на голую себя. Он плакал, а она заставляла трогать его свою собственную грудь. Свое мерзкое влагалище. При этом смотря на сына с полнейшей ненавистью. Она заставляла смотреть на то, как какие-то мужчины трахали ее, а она кричала, как последняя шлюха. Хосок задержал дыхание. Шок окольцевал его шею. Но он все еще не смел сдвинуться с места. Слова Тэхена не укладывались в его голове. Он даже не мог представить себе более мерзкой картины. Более мерзкого и травматичного детства. — А потом она заставляла его трахать себя. Это продолжалось до тех пор, пока ее больной мозг не решил, что эта тварь не достойна больше функционировать как нормальный человек. Ее шизофрения спасла тогда мальчика. И он освободился, — продолжил Тэхен, отталкиваясь от стола. — Она была скована. Ничего не могла сделать. Каталась на своей бесполезной инвалидной коляске по своему бесполезному саду. И только косила грязный, липкий и мерзкий взгляд на него. Парню ничего не оставалось, как делать ей назло. Она все равно не могла встать, — тонсэн усмехнулся. — А потом у парня появился другой парень. И он так хорошо чувствовал себя рядом с ним. Но любой сказке можно придумать плохой конец. Хосок обессилено опустил руки вдоль туловища, которые до этого пытался держать на столешнице. Пустой взгляд уперся в Тэхена. Госпожа Кан, как оказалось, не договорила и половины ужаса, который происходил с тонсэном. Возможно, она не знала всей правды. Ориентировалась лишь на слухи прислуг в доме. Возможно, она сама не могла уложить в своей голове эту ужасную картину, поэтому ей стоило бы колоссальных усилий сказать об этом. Но тогда, наверное, и сам Чон не был готов услышать такое. — Спустя время, парень бросил его, и сказке пришел конец, — с горечью произнес Тэхен. — Он не понимал, почему то, что он считал правильным, разрушило эту историю. Он ведь не сделал ничего плохого. А проблема оказалось банальной до омерзения. У них попросту было разное «правильно». И теперь парня ничего не сдерживало. Его переполнял гнев, с которым невозможно было совладать. Чон резко выдохнул. Он понимал, о чем говорил Тэхен. Хосок бросил его тогда. Тем самым нажав на курок и послужив катализатором происходящего. Переполняющая тонсэна злость напоминала готовящийся к извержению вулкан. Кипящая лава вздымалась накаленными пузырями до тех пор, пока не полилась через верх. Он запустил необратимые процессы в чужой голове. — Он тогда пришел к парню в грозу, понимая, что их совместная история с этого момента только начиналась, — тихо проговорил тонсэн, опираясь поясницей о столешницу сзади. — Пропасть между «правильно» расширилась до невозможных размеров, а финал новой истории заведомо был плохим. Было бессмысленным упрекать Тэхена в вещах, которые не находили ассоциативного отклика в чужой голове. Ким был глубоко травмирован и переполнен до верхов ядовитой злостью. Она отравляла каждую клетку его организма, отключая чувство страха и самосохранения. Все шансы неудач он расценивал как ничтожно малые, поэтому двигался вперед с неукротимой животной уверенностью. Он гибко манипулировал, принуждая людей верить себе. Пользовался их доверием, а затем расставлял каждого человека в произвольном порядке, будто шахматные фигуры. Он играл не по правилам не потому, что не хотел, а потому что не знал их. Такие люди не знали никаких условно принятых в социуме правил. Они жили в собственном мире с собственным порядком. И могли сосуществовать только с себе подобными. Хосок не собирался переубеждать Тэхена в этих вещах. Это было бы обычным разговором в никуда, ведь Ким правильно обозначил: их «правильно» было кардинально разным. — А теперь я отвечу на твой вопрос, — произнес Ким. — Я ненавижу свою мать. Но лучшая месть — это заставлять жить и страдать дальше. Смотреть на себя регулярным образом, не имея возможности бросить в меня грязное слово. Или привычно ударить палкой. До того, как естественная смерть, наконец, не заберет ее из этого мира, — он улыбнулся одним уголком губ. — Ты не знаешь как реагировать, правда? Не страшно. Тэхен обошел столешницу, подойдя таким образом вплотную к Хосоку. Чон на грани сознания ощутил родной запах сладковатого парфюма. — Теперь ты знаешь то, что подсознательно и не хотел знать никогда, — шепотом проговорил Тэхен, склонившись к уху Чона. — Это тебя или убьет, или сделает сильнее. Но знай, — он усмехнулся. — Ты никогда меня не забудешь. Я буду с тобой всегда. Здесь, — он коснулся пальцем головы Хосока, а затем положил ладонь ниже ключицы, на сердце. — И здесь. Тэхен нырнул носом в волосы Хосока, глубоко вдохнув мягкий запах. А затем коротко поцеловал его в макушку. — Можешь идти. Я знаю, что ты не останешься. Ты живешь по другим правилам, хен. Чон оторопело и словно под давящим на сознание гипнозом слез с барного стула. Руки безвольно опустились вдоль туловища, а стеклянный взгляд уставился на лицо тонсэна. Хосок смотрел на него, наконец, достоверно понимая, сколько боли и грязи было между ними. На равне с поглощающими сильными чувствами. И только сейчас он ощущал, что боялся. Что страх когтистыми лапами сковал все его внутренние органы, наполняя собой каждую чертову клетку. У них были кардинально разные миры, и в каждом они причинили друг другу колоссальную, невыносимую и омерзительную боль. Они ходили столько лет под одним небом, но параллельными дорогами, которые никогда бы и ни при каких обстоятельствах не пересеклись. Но вместо того, чтобы никогда не встретиться в этой жизни, они почему-то нашли друг друга в той злополучной кухне. И это просто невероятно, насколько судьба была несправедлива по отношению к ним. Ее злая улыбка свела их, чтобы никогда не позволить быть вместе. Чон смотрел в черные глаза напротив, понимая, что это был последний раз, когда Тэхен вот так вот стоял перед ним, оголивший свои чувства и благородно давший Хосоку уйти, наконец, с пониманием себя. Руки тонсэна были запятнаны кровью и слезами невинных жертв, а душа — пропитана заплесневевшей злостью. Он был тем самым алчным монстром, обличенным в шкуру хорошего парня. Этот образ, — как просторная рубаха, — был застегнут на все пуговицы. И Тэхен так комфортно ощущал себя в циничном одеянии. Однако… ни скверное детство, ни омерзительные преступные деяния матери по отношению к собственному сыну, ни что-либо другое не могло бы оправдать Ким Тэхена. Само его появление из утробы сопровождалось дьявольской злостью. Он был взращен на ней, дышал ею и упивался. Тонсэна не исцелило бы ничего. Даже любовь, которую Хосок ему дал. Как в перый раз, так и во второй. И даже сейчас Чон понимал, что любил. — Твой единственный путь — сдаться. Но каждой сказке можно придумать плохой конец.