(не)хороший парень

Разящая боль раздирала изнутри. Сердце, сжатое в тиски, трепыхалось, словно безвольная раненная птица. В глазах темнело. Раны на искусанных потрескавшихся губах пекло. Хосок в очередной раз вывернул содержимое желудка, хватаясь тощими дрожащими пальцами за белесый кафель унитаза. Острые лопатки натянули бледную кожу спины, словно норовили проткнуть. В голове проигрывались в хаотичном порядке слова, взгляды, низкий голос над ухом, неосторожные касания, отрывки колющих фраз. Все смешалось настолько, что Хосок едва мог различать воспоминания и реальность. Ему казалось, что он умирал. Что вот-вот собственное изнеможенное тело рухнет на пол окончательно, даруя желаемую темноту и пустоту. Он медленно самоуничтожался. Время шло то ли медленно, то ли слишком быстро. Дни и ночи смешались. Чон не знал, сколько суток провел взаперти в собственной квартире после встречи с Тэхеном. Сколько часов провел на холодной плитке ванной с непрекращающейся тошнотой. Ему было больно до истерических воплей. Словно сотни колотых ран испещряли костлявое тело, добираясь до каждого жалобно трепыхающегося органа. А прямиком в сердце был всажен ржавый кусок арматуры. И он лежал будто в агонии, едва дыша. Слезящиеся глаза смотрели в потолок. Конечности подрагивали от малейшей попытки встать. Ворох мыслей въедался в черепную коробку, из-за чего голова буквально разрывалась от боли. Ему было тошно от всего. От боли. От тревоги. От одиночества. От кишащих воспоминаний. От звуковых и зрительных галлюцинаций. Хосок в буквальном смысле не хотел жить. Он хотел, чтобы смерть с тихой поступью оказалась где-то рядом, касаясь холодными руками плеч, спины, шеи. Чтобы она забрала его с собой, прекращая это бессмысленное существование. Проходили дни. Может, недели. Хосок не знал. Едва становилось легче, он пытался что-то пить и есть. Еда царапала его глотку. Он прилагал невероятные усилия, чтобы кусок пищи продвинулся по пищеводу. Желудок жалобно стягивался. Спазмы отдавали в солнечное сплетение. Он часами лежал на полу, пустыми глазами смотря то в потолок, то на пыльные занавеси. Он любил на грани ненависти, или ненавидел на грани любви. Тот раз был последним понятием «они». Больше не было никаких «их». Хосок смог на какую-то долю понять Тэхена, а тот, наверное, впервые за столько лет, просто смог отпустить Чона. Дать ему последнее слово и толкнуть обратно, — в пустоту, темноту, одиночество. И Хосок до сих пор не мог нащупать в этом мраке ни одну стену, чтобы не идти словно в никуда. Тэхен убил в нем все, оставив только любовь, ненависть и боль. Обглодал его до кости. С чувством кровожадной мести притянул к себе, в себя, стягивая железными цепями, чтобы с колоссальной силой оттолкнуть. И не подать потом руки на краю пропасти. Время шло. Тикало в ушах дряхлыми часами. Солнце садилось за горизонт. Затем вновь появлялось, продираясь сквозь громоздкие грозовые тучи. Хосок каждый раз открывал глаза, понимая, что новый день не принес ему желаемое облегчение. Еда в холодильнике заканчивалась. Вода тоже. Близилось понимание, что так он не сможет выжить. Позволит Тэхену сожрать себя окончательно. Но сил что-либо делать все равно не было. На грани сознания он часто слышал громкий стук в дверь. Но не открывал. Кто бы ни стоял за порогом, Хосоку было все равно. Юнги, мать, сестра. Кто-угодно. Ему не станет легче от того, что придется выдумывать отговорки и делать вид, что все было хорошо. Но однажды он все-таки открыл. На пороге стоял его сонбэ. Пораженный увиденным, Сокджин тогда без приглашения вошел в квартиру. Его глаза стали судорожно бегать по Хосоку, и тот сдался. Да, ему нужен был кто-то. Чертово одиночество поглощало его, а он не замечал, как собственноручно отмахивался от всех. Он закупорился в собственной скорлупе, причиняя себе еще больше боли. Чон упал на пол, держа себя на весу дрожащими руками. Слезы хлынули из пекущих глаз, капая всюду. На пальцы, ладони, пол. Он бился в истерике, раздирая себя изнутри жалобными воплями. А Сокджин только держал его за вздрагивающие плечи и молчал. До тех пор, пока слезы не высохли на чужих щеках, а тело под ладонями не перестало трясти. — Сонбэ, — тихо проговорил Хосок, даже не морщась от боли в разодранных губах. — Ты был так прав, сонбэ. Все вокруг были правы, сонбэ, — он поднял взгляд на Джина. Сокджин покачал головой. Он вряд ли понимал, о чем говорил Хосок. Но все равно заботливо провел его в гостевую, накрывая пледом. Буквально через пару минут перед Чоном появилась кружка чая. Пар вздымался вверх, завораживая. — Расскажи мне, — Ким присел рядом, глядя на Хосока. — Тебе станет легче. И не забывай пить чай. Он достаточно крепкий, чтобы поднять тебе давление. Чон изнеможенно кивнул, глядя впереди себя. Глаза жгло, так что приходилось часто моргать. Он оперся на спинку дивана, укутываясь в плед. Сонбэ был прав даже в этом. Единственное, что могло его вытащить из пропасти — другой человек. — Помнишь, я говорил тебе, что люблю одного человека? — начал Хосок, едва шевеля сухими губами. — Да. — Это был Ким Тэхен. Сокджин замолчал. Видимо, это не то, что он ожидал услышать. Но Хосок уже и не думал об этом. Он заврался. Казалось, удобная ложь слишком сильно срослась с ним самим. Он почти ощущал ее, словно бы она могла материализоваться. Он врал всем вокруг, извечно скрывая свое настоящее нутро. Он подавлял себя как личность. А Сокджин был достаточно важным ему человеком, чтобы вновь не наступать на одни и те же грабли. Правда все равно всплыла бы ли рано или поздно. Как и получилось с Юнги. — Мы были вместе какое-то время. Еще в университете, — продолжил Чон. — Потом расстались, из-за того, что… он очень плохо поступил с моим лучшим другом. Прошло полгода, и мы снова встретились. В тот день, когда мы с тобой в самый первый раз приехали в университет. Я увидел его тогда. — Помню, — кивнул Джин. — Я понимал, что мы делаем что-то неправильное. Но не смог сдержать себя. Я слишком сильно любил его, — Хосок, наконец, посмотрел на Сокджина. — Я никому не говорил. Все это было слишком сложным для меня. Сонбэ, — Чон обнял себя руками. — Ты был прав, когда говорил, что он не тот хороший парень, каким может показаться. И Хосоку внезапно стало так стыдно, что и ситуация с Джином не повлияла на его чувства к Тэхену. Что он так мало говорил тонсэну об этом. Его настойчивость была настолько мизерной в сравнение с тем, как тонсэн поступил с его коллегой. Он простил ему и это. — Но тем не менее, я до последнего верил ему. Он хотел сказать что-то еще, но слова застряли в глотке, и Чону оставалось только глотнуть их. Сокджин сидел рядом, перебирая пальцами на скрещенных ладонях. Очевидно, он хотел задать много вопросов, но тактично молчал. Так проходили минуты. Звенящая тишина отчего-то давила на слух. Хосок столько времени слышал только ее, что, казалось, его начинало вновь тошнить от молчания. — Это был он. Сокджин резко перевел взгляд на Чона, но тот вновь пустым взглядом смотрел впереди себя. Иссушенные губы словно самовольно произнесли эту фразу. Хосок чувствовал, что должен был сказать это, но все никак не находил подходящего момента. До тех пор, пока не понял, что его вряд ли отпустит. — Он убивал этих девушек. Ким Тэхен. Сонбэ, это был он. И что было самым парадоксальным и сюрреалистичным в этой ситуации, — Хосок все еще продолжал испытывать к тонсэну сильнейшие чувства. И это жрало его изнутри, потому что он не понимал, что должно произойти еще, чтобы Чон понял — он больше не любил. Чтобы тело перестало откликаться даже на саму мысль о Тэхене. Он перевел взгляд на Джина. Тот смотрел на него нечитаемо. Словно был готов это услышать. Иначе, его реакция была бы совсем другой. Или… — Ты знаешь, — прошептал Хосок. — Как? Ким только опустил взгляд на собственные руки. — На самом деле, — начал он. — Это меня и привело сюда. Он написал чистосердечное. Просто пришел в один момент в отдел и признался. Хосок резко выдохнул, поражено уставившись на лицо сонбэ. — Ребята из отдела рассказали мне об этом, — добавил тот. У Чона не было слов, чтобы описать то, что он чувствовал. Шок от услышанного? Облегчение, потому что всей этой нечеловечной жестокости пришел конец? Или что-то сродни тоски, ведь так он больше никогда не увидит тонсэна? Все смешалось. Спектр эмоций оказался взрывным коктейлем из «правильного» и «неправильного». Тэхен услышал его тогда. Или поступил, как считал нужным. Так или иначе, все это привело к абсолютно неожиданному результату. — Ты говорил когда-то, что такие люди могут… сами позволить себя поймать, — отстраненно проговорил Хосок. — Да. Так и произошло, — кивнул Джин. — Судя по твоему состоянию, тебе было не до телевизора и новостей. Хосок не понимал, почему, но сонбэ не задавал вопросов. Для такого человека как он, вероятно, было крайне сложно находиться сейчас рядом с тем, кто не по своей воле был во всем этом замешан. Кто хоть и не принимал непосредственного участия, но отчего-то оказался едва ли не в самом эпицентре взрыва. Он был любовником убийцы, но Сокджин все равно находился сейчас рядом и даже пытался заботиться о Чоне. Куда исчезла вся бескрайняя правильность? И где полные неприязни взгляды, из-за того, что Хосок так упорно выгораживал Ким Тэхена все это время? И что так слепо шел за ним до последнего, пока Хосока с усилием не толкнули к разгадке? Они просидели так достаточно долго. В полной тишине. За окном стал накрапать мелкий дождь, мерно постукивая по стеклу. С каждой новой минутой в квартире становилось все темнее. — Я узнал от Чонгука, — наконец, найдя в себе силы и тем самым разбивая тишину, произнес Хосок. — Но тот действовал исключительно по воле Тэхена. Он хотел, чтобы я узнал. Сокджин оперся о спинку дивана. — Ты виделся с ним после этого? — Да. Видимо, сонбэ не ожидал услышать на свой вопрос утвердительный ответ. Он тут же перевел взгляд на Чона, поднимая брови. — Мне было все равно, что он мог сделать со мной. Почему-то. И я не боялся его, — проговорил Чон. — Мне всегда казалось, что он не был способен причинить мне вред. Слова выходили изо рта так просто. И от этого Хосоку становилось на какую-то долю легче. Он рассказал Сокджину все, что помнил. Про мать. Про отца. Про насилие и издевательства. Про все, что эта больная женщина делала с Тэхеном. И с каждой новой фразой лицо Джина искажалось в гримасе ужаса и омерзения. Да это и было очевидным. Тэхен не родился таким. Его таким сделали. Он с самого рождения находился в непроглядном мраке и страхе. Отличные черты личности и эмоции, чем сейчас, у Кима и не могли развиться. Он просто их никогда не знал. Годами он видел лишь ненависть и грязь; был в этом воспитан. Вот так, за тяжелым кованым забором загородного особняка, в обилии достатка и возможностей, в укромном крохотном уголке росло настоящее зло. — Я сказал ему тогда, чтобы он сдался. Хотя не верил в это, — произнес Хосок. — И даже сейчас я не верю, что он поступил так только из-за моих слов. Просто в моменты, когда он становился абсолютно адекватным человеком, способным гармонично функционировать в обществе, ненависть отпускала его. А на смену приходило понимание, что все вокруг были чужими. В конечном итоге, можно было долго и бессмысленно думать об этом. Хосок все равно никогда бы не понял Тэхена до конца. Акт чистосердечного признания мог быть вызван, чем угодно, даже близко не связанным с тем, что Чон мог предположить. В его представлении образ Тэхена был слишком очеловечен. Но сами мысли в голове тонсэна все равно оставались в потемках. Однако единственное, что он знал: Тэхен впервые поступил правильно в понимании Хосока. Сокджину, по всей видимости, было трудно переварить всю эту информацию. Он молчал, глядя в одну точку. Вряд ли такие вещи вообще могли хоть как-то уложиться в голове адекватного человека. Все эти стечения обстоятельств вокруг одного Хосока могли показаться ему безумными. Чон прекрасно это понимал. — Тебе нужно как-то жить дальше, Хосок-а, — задумчиво проговорил Сокджин. — Я вряд ли когда-либо пойму, что ты чувствуешь. Но… посмотри на себя. Ты позволил ему себя съесть. До сих пор ты ищешь хоть что-то, что могло бы оправдать этого ублюдка. Но не найдется ни одной вещи в этом мире, которая бы действительно смогла это сделать. Просто живи дальше. Когда-то тебе станет легче. Чон прикрыл глаза. Сейчас ему казалось, что не хватит и нескольких жизней, чтобы эта всепоглощающая боль окончательно исчезла. «Это тебя или убьет, или сделает сильнее». Тэхен ведь так хотел остаться в голове и сердце Хосока навсегда. Слишком эгоистично. Слова Кима так отчетливо резонировали с его внутренним состоянием, но все же… тонсэн слишком переоценил возможности своего хена. Сейчас это его скорее убивало.