Пустыня

Ближе, обвей мои плечи рукой И держи меня крепче, так надо — не дай мне уйти. Ночь все тише, я прошу, подари мне покой, Помоги мне закрыть эту страшную пропасть в груди! Сергей Калугин, «Ночь защиты»

Год назад Они закончили все дела в Городе на удивление удачно: нашли то, что заказала Мадо, достали оружие, бочку, и теперь устраивали её в люльке мотоцикла так, чтобы не выпала по дороге. Несмотря на это, Сейдо ощущал себя прескверно. Амон был сам не свой, и Сейдо чувствовал, что нельзя его оставлять сейчас одного. Ему хотелось выговориться, а заодно вывести Амона из угрюмого оцепенения, в которое тот впал еще в баре Итори. — Он с ума сошел? Сузуя? Что за маскарад и бредни про мамочку? Хотя он всегда был странным… но я думал, что… — Это я, — сказал вдруг Амон невпопад. — Что? Сейдо вгляделся: Амона мелко трясло, пальцы здоровой руки судорожно сжимались и разжимались. Он выглядел таким измученным, что, казалось, вот-вот рухнет на подкосившихся ногах. Стало по-настоящему страшно. — Тот мальчик. Которого оставил при себе Донато Порпора. — А! — Воздух вышел из легких сам по себе, Сейдо оперся о мотоцикл и прикрыл глаза, считая удары сердца. Нужно было собраться с мыслями. — Ты не говорил, — сказал он, просто чтоб не молчать. — Я думал, он умер. Он должен был умереть. — Ты боишься его? — Да. Нет. Это другое — не страх. Я… не могу объяснить. Он выворачивает людей наизнанку, вытряхивает на свет то, что должно таиться в глубине. Мир в его глазах — средоточие гнили и мерзости, похоти и жажды. Он способен испоганить все, к чему прикоснется, одним упоминанием. Сейдо не понимал. — Ты ведь больше не ребенок. Ничего он тебе не сделает, даже если найдет. Мы просто убьем его тогда, вот и все. Амон покачал головой. — Может быть, это знак. Именно сейчас: ни раньше, ни позже. Напоминание мне. — О чем напоминание? — спросил Сейдо, садясь на мотоцикл. Амон не ответил. Заводящийся мотор вспорол тишину ночи утробным рычанием. Ехали молча. Когда начало светлеть, Сейдо предложил сесть за руль, и Амон, к его удивлению, согласился. Он заметно устал: под покрасневшими глазами пролегли тени, а взгляд затуманился. Сейдо заставил его напиться теплой воды из фляги, прежде чем продолжить путь. *** В фургоне было тихо и пусто. Акира искала, чем бы занять себя: вымела песок из кухни и комнаты, вымыла окна и пол, застелила кровать чистой, подсохшей после стирки простыней, и накинула сверху теплое ватное одеяло. Ей нравились порядок и чистота. Потом она долго оттирала себя влажной тряпицей, смывая грязь и пот: собственное тело после ранения и долгой болезни отвращало, ощущалось как чужое, казалось слабым и дряблым. Почему-то хотелось заплакать. Впервые в жизни Акира чувствовала ревность. Она не знала, как с этим жить, что следует делать и говорить. Ей не нравились ревнивые люди: они вели себя глупо, унижались там, где следовало сохранять достоинство, слишком явно демонстрировали свою уязвимость и уязвленность. Такизава был ревнив и вечно издерган. Акира всегда досадовала, что он тратит себя на такую чушь. Теперь она, кажется, поняла. Она думала, что нужна им обоим так же, как и они ей, но оказалось, что без нее можно обойтись. Она не познала их страданий и их любви, была исключена из их общего прошлого, разделенного на двоих. Акира Мадо снова была одинокой. Это ничего, она ведь привыкла за все эти годы, правда? Я ведь чего-то хотела, когда очнулась здесь рядом с ними. Хотела остаться. На дне колодца вечный день, белый-белый, как нагретый жарой песок и раскаленное солнце. Жизнь здесь совсем другая, если это жизнь вообще. Я хотела быть вместе, хотела заполнить дыру внутри новым смыслом. Каким теперь? — …люблю его как и тебя. Он сказал: «Как и тебя»… — произнесла Акира в пустоту и невесело рассмеялась. — Разве так можно, охотник Амон? Разве так бывает? Мой брат, наш брат — так я думала?.. Самый младший. Он теперь вырос, он… я не знаю, что он пережил за эти три года. Я боюсь представить, что вы пережили оба. Если я не нужна вам, не возвращайтесь. Просто не приезжайте больше, я пойму. Мне так страшно, что они не вернутся, папочка… Шесть лет назад, когда Такизава поступил в Цитадель, он был застенчивым, наивным и страшно упрямым. Пожалуй, последнее и привлекло в нем Акиру. Он сразу заметно отличался от других новобранцев: домашний мальчик с пухлыми щеками, не переживший ни одной потери, не знавший ни голода, ни нужды, ни разу не бравший в руки оружие. «Огородник», — так презрительно говорили за его спиной, а порой и в лицо. Такизава злился и тренировался как проклятый, чтобы стать лучше, а ночами учился читать — Акира написала ему иероглифы для запоминания, а после тренировок иногда допоздна оставалась вместе с ним в Цитадели и помогала разбирать доступные тексты. Такизава работал на износ и быстро выучился читать и писать, стрелять, бегать, драться врукопашную и перевязывать раны — всему, что должен знать настоящий охотник. Он обогнал остальных в учебе, и Акира гордилась им и радовалась, а Такизава становился все невыносимее: смотрел обиженно, если Акира побеждала в бою, зная его слабые места, злился, когда указывала ему на ошибки. Она вспомнила как сейчас пустую читальню, залитую светом, где они с Такизавой разбирали очередной свод законов. Солнечные лучи ласкали щеки и норовили пронзить глаза — не увернуться. Это было досадно и отчего-то радостно, а еще странно томительно. Будто они сидели здесь вдвоем в свободный день не ради чтения, и не чтение совсем ее волновало, а другое. Она думала, нужно что-то сделать или чтобы Такизава что-то сделал, но он не поднимал щурящихся глаз от текста, а ее тело будто сковали невидимые цепи. Такизава читал незнакомое медленно и сосредоточенно: сначала, будто пробуя слова на вкус, едва слышно шевелил губами, а потом уже произносил вслух. Акиру забавлял и умилял этот шепот, и серьезное лицо, и суровый разлет бровей, так что она не удержалась и прыснула, когда он все-таки ошибся. Глупо было смеяться, но и ошибка была глупой, а Такизава вдруг сделался пунцовым до корней волос и вскочил со стула, обозленный. — Что веселого, Мадо? — Ничего. Ты неправильно прочитал, а я не сдержалась. Не стоит злиться на такие вещи. — Акира хотела замять ссору, но он не понял. — Тебе это нравится, — процедил сквозь стиснутые зубы, — что я хуже. Что я ошибаюсь. Ты и рада быть рядом в такие моменты — наслаждаешься превосходством, наверное. Акира вынесла удар, не дрогнув. По крайней мере так ей казалось. Такизава стоял, и она тоже встала, аккуратно отодвинула стул. Стало вдруг зябко, будто солнце ушло, и Акира поежилась, стиснула пальцами крышку стола, чтобы не стиснуть руками себя. — Это ты давно придумал? — спросила она ровно. — Что я радуюсь твоим ошибкам? — Я не придумал ничего. Это ты все… — Мог бы позвать меня в бар. Угостить ягодным отваром — за то, что я трачу на тебя время. Но вместо этого ты придумал, в чем меня обвинить. Удобно, правда, Такизава? — Если хотела платы, так бы и сказала, а не строила из себя добренькую! — Он опрокинул стул, уходя, а Акира вернулась на свое место и механически читала страницу за страницей, пока не перестала разбирать значки в темноте. «Не нужно было смеяться, — подумала Акира, отскребая песком жирную миску из-под похлебки. — Ты ведь никогда не смеялся над ним, охотник Амон. Вы оба всегда так убийственно серьезны… Надо было взять его за руку и развернуть к себе — вот так, — она сделала движение, будто рядом был другой человек, — а потом поцеловать. Просто поцеловать и ничего не ждать больше. Потому что в тот момент я этого хотела. Мы оба хотели. Правда, охотник Амон?» Неужели еще не поздно? *** Акира плохо спала в ту ночь: в голову лезло всякое. Непривычная тишина фургона пугала, напоминала о пустоте дома, куда никто уже не вернется. Вечером она усилием воли заставила себя не сидеть на крыльце, глядя на горизонт: они не могли приехать сегодня — нечего было просиживать попусту, но ближе к ночи становилось все тревожнее. Они ведь не забудут обо мне? Они ведь хотят вернуться? Чтобы измотать себя работой, Акира уже в темноте подняла пару ведер воды из колодца. Луна светила ярко — хорошо, будет освещать им дорогу, если не захотят дождаться утра в Городе. Ночь перевалила за половину, когда она задремала все же, а проснулась на рассвете от приближающегося рычания мотора и голосов. Их голосов, чуть приглушенных, должно быть, чтобы не разбудить ее. Нужно было вдохнуть и выдохнуть, просто вдохнуть и выдохнуть, прежде чем встать и выйти навстречу. Она поняла, что что-то случилось, еще на крыльце, когда не смогла подойти и обнять их, как хотелось — просто стояла на утреннем холоде, кутаясь в широкую куртку с чужого плеча, и смотрела, как они вынимают из коляски привезенную бочку. Амон будто закрылся от нее — захлопнул разом все окна и занавесил темными шторами. Акира никогда еще не видела его таким далеким, отчужденным и несчастным — сердце заныло от дурного предчувствия. Такизава бросил на нее жалкий и растерянный взгляд и отвел глаза, будто застыдился чего-то. Акира почувствовала, как сквозную дыру внутри сковало холодом: что-то изнурительно свербело там, как давняя и неотступная зубная боль. Вы же не предадите меня? Вы же не посмеете предать меня теперь? Она не смогла бы произнести это вслух, потому спросила другое: — Что с грибницей? Удалось достать? Амон кивнул. — Небольшую, возможно, полуживую. И немного почвы для нее. ***  — Славная винтовка. — Акира посмотрела в прицел на дальний бархан, погладила полированную рукоять и отложила оружие в сторону. Нельзя было дольше делать вид, что все в порядке. Она села на стул, чтобы не искать опору в случае чего, и спросила серьезно: — Вы оба скажете мне, что происходит? Такизава бросил на нее быстрый затравленный взгляд, будто хотел ответить, но проглотил непроизнесенные слова и отвернулся, делая вид, что занят привезенными вещами. Амон посмотрел виновато и хмуро и тяжело опустился на сундук возле двери, будто вконец обессилел. Казалось, он мучительно пытается на что-то решиться, найти слова для объяснения, единственный правильный выход в скверной ситуации. Сидел так некоторое время, опустив голову и глядя в пол, потом взъерошил волосы левой рукой, тяжко вздохнул и поднялся. Решился, стало быть. Его «я должен уйти» не прозвучало как гром среди ясного неба — Акира знала отчего-то, что так он и скажет. Прочитала в напряженном взгляде, ощутила холодом возле сердца, сбывшимся муторным предчувствием, повторением дурной бесконечности. Не только словами — всем своим видом он будто прощался. — Я не хотел этого — ничего обещать вам, не хотел обманывать, но это было так похоже на семью, что вдруг показалось, я могу себе позволить немного… — Он опустил голову и закрыл глаза. — Я был таким дураком, простите меня. — Что ты несешь? — Такизава вскинулся мгновенно, бросил все вещи и встал перед ним, похожий на встрепанную птицу. Акира сцепила пальцы в замок и стиснула до боли, до хруста суставов, уже переставая чувствовать что-то кроме холода. В пустоте внутри рождался вой, отчаянный и голодный, нечеловеческий вой смертельно раненного существа. Она не могла выдавить из себя ни слова, не могла даже спросить — почему. Почему ты так жесток со мной, охотник Амон? С ним? С самим собой? Почему? Почему?! — Это из-за того, что сказал татуированный парень в баре? — Голос Такизавы звенел, едва не срываясь на крик. — Про ублюдка, что ел детей? Ты его собрался искать, идиот? А! Донато Порпора… Акира знала эту историю, про нее в Цитадели ходили легенды. Священник, служитель Распятого Бога, что собирал в своей церкви беспризорников, обещая им кров и пищу, а потом съедал. Несколько десятков детей пропало, прежде чем хоть кто-то забил тревогу и обратил внимание на благообразного седого мужчину с добрыми глазами, который частенько подавал хлеб нищим и подолгу разговаривал с детьми. Про связь Донато Порпоры с Амоном Котаро знали уже совсем немногие — история была темной и мутной, никто не желал марать грязью имя одного из лучших охотников Цитадели. Шепотом говорили разное: что священник растлил его, что называл своим сыном и кормил человечиной, что заставлял заманивать в церковь других детей, а затем резать. Акира не знала, что из этого правда. Все равно. Подох он где-то или жив еще, он не имеет на тебя права. Все долги отданы, охотник Амон. Не уходи. Не уходи, потому что я не смогу еще раз потерять тебя. — Ты не можешь, — только и смогла произнести Акира. Выдавила из себя, как яд, по каплям, каждое слово. Собственный голос показался чужим — слишком низким, будто говорила не она сама, а ее иссушенное одиночеством нутро. Амон бросил на нее взгляд больной и отрешенный, как у человека, не вполне еще отринувшего все земное, но готовящегося это сделать. Акира знала этот взгляд, видела очень ясно, как он пытается разорвать пополам свое сердце. Он еще не принес все жертвы своему ненасытному прошлому, которое из темноты требует все новых приношений. И Амон кормит его, кормит неизменно самым лучшим, что у него есть — своей душой. Разрывает себя на части, чтобы отдать еще кусочек зверю, которого он породил. Думает, что породил. Ее жалость была сродни гневу: грозная, страшная жалость, подобная песчаной буре. Акира Мадо совсем не умела жалеть. — Не надо… — Она протянула ему руку из бури, ища спасения и даруя его, сама не зная, чего хочет — должно быть, остановить это насилие над самим собой. Амон вздрогнул всем телом и отвернулся. — Не смотри так… Я должен уйти, понимаешь? Я так много врал себе и другим, я думал, что… хотел забыть, а забывать нельзя, нельзя… Теперь все встало на свои места. Он вернулся, Акира. Он вернулся и не даст нам покоя, не даст покоя никому, кого коснулся своим вниманием. Он — дьявол, его руки — крючья, что цепляются за сердце, за страхи и чаяния и тянут, тянут, пока не вывернут человека наизнанку. Ты не знаешь его. Пусть ты никогда не узнаешь его. Он ищет меня, он обещал разыскать меня, где бы я ни был, сколько бы лет ни прошло. И я не могу позволить ему заявиться сюда, не могу позволить снова… — Голос охрип, сорвался и он замолчал. — Нет-нет-нет, это бред, это неправда все. — Такизава был похож на человека, потерявшего что-то важное, но еще не осознавшего в полной мере свою утрату. Он медленно сполз на пол, будто ноги больше не держали, и рассмеялся рвано и жутко. — Какой-то старик-людоед из прошлого… Это из-за меня на самом деле, правда ведь? Это я должен уйти, чтобы ты и Мадо… чтобы не мешать… Но ты снова решил пожертвовать собой, решил за всех, как будет лучше, только нас забыл спросить. Не нужны здесь никому твои жертвы, гребаный ты трус, и ложь твоя никому не нужна. Акира застыла, переводя взгляд с одного на другого. Мысли сбились с пути, замерли оцепенело, не поспевая за происходящим, оставляя ее лишь чувствовать взрезающие тело изнутри тонкие стальные нити. Амон сказал с горячностью: — Я не жертвую, это… ты не понимаешь. Вы оба не понимаете. Я не могу так, не могу просто жить, как хотел. Это моя плата, наверное, — за все, что сделал и не сделал тогда. Я на него обречен. Все, что бы ни было, он придет и отнимет, вытравит и останется один, чтобы медленно вынуть из меня душу. Я должен его… — он осекся, сглотнул, и продолжил уже иначе — коротко и глухо: — Я верну вам мотоцикл. Приеду с кем-нибудь. Может быть, добуду еще бочку. Я… буду приезжать… — Нет, — сказала Акира, резко сбросив с себя оцепенение. — Нет, не будешь. — Окончательность собственных слов напоминала решимость самоубийцы, но она не могла бы выдержать полумеры — больше нет. Уничтожать себя по частям гораздо больнее, чем разом. Акире казалось, она горит изнутри: полыхает, как машина со взорвавшимся бензобаком и навсегда отказавшими тормозами, как машина, чей водитель умер, а она все едет, мчится к пропасти по песку и бездорожью, повинуясь неведомой силе тяготения. Ей хотелось кричать, но она не умела, а охрипший голос будто совсем ей не принадлежал. Они оба смотрели на нее: Амон — с горечью, Такизава — потрясенно. Акира не могла вынести этого, закрыла глаза, чувствуя, как их жжет. — Пока вас двоих не было, — сказала она тихо, — я думала… о разном. О том, что случилось с нами и что еще может случиться. О том, что вы оба говорили мне. О том, что я хотела бы сказать, пока не стало слишком поздно. Я думала, как удивительно, что мы снова оказались вместе, несмотря на все преграды, и что мы могли бы сделать иначе на этот раз. Например, научиться говорить друг с другом. Я думала, если вы любите меня, если хоть самую малость любите, то не сможете больше бросить одну, потому что это все равно, что убить своими руками. Но вы оба только этого и хотели, так ведь? Думали, что можете оставить меня каждый другому как вещь, как трофей, и чувствовать себя самоотверженными героями при этом. Будто у меня нет ни выбора, ни голоса. Бог или судьба — кто-то снова свел нас троих вместе, а вы только и думаете, как отказаться, как выплюнуть этот дар ему в лицо: выбросить меня как досадную помеху, а потом и дальше кормить своих чудовищ собственной плотью, будто так можно искупить хоть какую-то вину. — Она вымученно засмеялась сквозь слезы. — Не получится, дураки. Ни одно чудовище не усмирить едой, ни одного мрачного бога не утихомирить подачками: рано или поздно они выбираются из зловонной ямы и убивают кормящего. — Акира перевела дух и добавила, глядя в глаза каждому поочередно: — Этой жертвой вы не вернете тех, кого убили, ясно? В тишине был слышен шелест песка за окном и их тяжкое, сумрачное дыхание. Светлую, недавно выстиранную занавеску чуть колыхало ветром. — Ты можешь меня обмануть и предать, охотник Амон, — продолжила она, выдавливая слова как сгустки собственной крови, — променять на старые долги и страхи — ты уже почти это сделал. Как и ты, — она обратилась к Такизаве, все еще сидящему на полу с потерянным лицом, — можешь сбежать и упиваться своим страданием и одиночеством. Но только один раз. Никто не вернется — это мое решение. Вы не будете передавать меня друг другу как ценный приз, а я не стану выбирать одного из вас, потому что судьба привела ко мне обоих. Уходите оба или оба оставайтесь — передумать будет нельзя. И если уйдете, знайте — я не желаю больше вас видеть в этой жизни. — Акира… — Амон издал звук, похожий на рыдание, и закрыл лицо руками, будто ему и смотреть на нее стало невыносимо. Акира вскочила со стула — к нему — стремительно, как отпущенная на волю пружина, а потом словно вросла в землю, не в силах сделать и шага, потому что он отвернулся и, тяжело ступая, пошел к двери. Она перестала слышать свое сердце и не могла ни вдохнуть, ни выдохнуть, ни разомкнуть губы — только беспомощно скребла сведенной судорогой рукой где-то в районе груди. Он вышел из фургона, ни разу не обернувшись. Такизава переводил сумасшедший взгляд с нее на Амона, а потом вдруг сорвался с места и метнулся к нему, хлопнув дверью. Акира осела на пол, неосознанно стиснув руками стул, ничего не видя, кроме прямоугольника двери впереди, крашенного синей, уже местами облупившейся краской. Она слышала, как сквозь вату, отдаленные звуки борьбы: стена фургона сотряслась, будто об нее ударили чем-то тяжелым, жестяная кружка упала с края стола и глухо стукнулась об пол. А потом дверь распахнулась снова с почти человеческим стоном, и Такизава крикнул с порога: — Мадо, есть у тебя веревка? Она не сразу поняла, о чем речь, но грузно встала, опершись на спинку стула, и поплелась за веревкой как сомнамбула. Акира всегда знала, где что лежит. Солнце на крыльце почему-то почти ослепило ее, хотя и в комнате было светло. Акире казалось, что она долго находилась в кромешной тьме. — Помоги его связать, — сказал Такизава, прижимая Амона к дощатому полу террасы. — Ты ведь все еще умеешь делать тот узел? Акира опустилась на колени с веревкой в руках. Амон глянул на нее затравленно и тут же вперил упрямый и бешеный взгляд в лицо Такизавы, слизывая кровь с рассеченной губы. Потом попытался вырваться, молча и свирепо, но перчатка мешала бороться в полную силу, а Такизава оказался проворнее и дал Акире возможность крепко скрутить его запястья за спиной. — Вы с ума сошли совсем?! — прорычал Амон, обводя их налитыми кровью глазами. — Совсем недавно ты помешал мне совершить глупость, — сказал Такизава, поднимая его на ноги и с силой вталкивая обратно в фургон, — я возвращаю долг. Амон едва не упал, ударившись о косяк, но Такизава удержал его, почти бережно, и усадил на сундук, на всякий случай прикрепив конец веревки к массивной ручке. В лице Амона ярость мешалась с отчаянием: было заметно, как раздуваются его ноздри, ходят желваки, напрягаются мышцы, но в глазах стояли слезы. Акире хотелось одновременно ударить его и обнять, но даже приблизиться было страшно и больно. Она не знала, куда деть руки и всю себя, пока не увидела Такизаву, который забрался на кровать и обхватил руками колени, мелко вздрагивая. Вот кому нужно было утешение. Акира подошла к постели, прижала взъерошенную голову к груди, прямо к сквозной дыре внутри, погладила, успокаивая, и от пронзительного, обжигающего тепла, исходящего от него, будто прорвало старую плотину: она всхлипнула громко — раз, другой — и вдруг разрыдалась в голос. Такизава обхватил ее и сильнее прижал к себе, громко и мокро дыша где-то рядом с сердцем. *** Следующие часы проходили в выматывающей вязкой тишине. Когда они расцепились, наплакавшись до головокружения, то легли на кровать, обессиленные, и какое-то время просто лежали рядом, голова к голове, как дети. Акира вглядывалась в лицо Такизавы, впервые так близко, будто заново изучая: огромные мутно-белесые влажные глаза, губы, которые словно макнули в мазут, заломленные в намертво приклеившейся страдальческой гримасе густые брови и морщины — много мелких морщинок, которых раньше не было. Такизава дышал через раз. Потом он отправился разгружать мотоцикл, а Акира принимала у него из рук привезенные вещи и разбирала, раскладывала по местам. Амон угрюмо следил за ними исподлобья. Молчание казалось очень громким, давило и угнетало, но как ни странно Акире казалось, что самая страшная гроза миновала. Когда Такизава притащил очередную сумку, Амон неожиданно нарушил тишину: — Переверни сверток. — Что?.. — Акира не поверила, что слышала это. Он вздохнул: — Сверток на столе. Там сахар. Переверни, а то просыпется. — Сахар! Не слишком ли расточительно… — пробормотала она, устраивая сверток понадежнее. Ей показалось, что с этого момента тягостное напряжение чуть отпустило, и она решила, что пора действовать: подошла к Амону, ничего не говоря, и стянула с него ботинки. Он следил за ее действиями, чуть покраснев — верно, от смущения, и тоже молчал. Акира наконец рискнула взять кусочек влажной ткани и приложила к его ушибленной щеке. «Теперь все равно распухнет, надо было раньше беспокоиться». — Не нужно… — едва слышно и как-то просяще сказал Амон, но Акира не остановилась, только, наклонившись, заглянула ему в глаза и легко поцеловала опухшую щеку. Потом сполоснула поднятую с пола кружку, напоила его водой и села на сундук рядом. Они молчали теперь совсем иначе. — Я все равно должен остановить его, — с тихим судорожным вздохом сказал Амон. — Не только ради мертвых — есть ведь и те, кого еще можно спасти. — Остановишь, — отозвалась Акира. — Мы остановим. Позже, не сейчас. — Акира… Она остановила его жестом, сказала устало: — Я просто не хочу, чтобы ты уничтожил себя, слышишь? Хоть кого-то ты способен услышать, кроме голосов в голове? Даже если самое плохое из того, о чем говорили, правда — все равно. Ты сам вырастил этого дракона из своего прошлого и отдаешь ему все, что имеешь, отдаешь себя целиком. Но он не наестся никогда, потому что его нет, Котаро. Его никогда не было. Это все твоя вина, твоя незаживающая рана — эта ненасытная бездна. Надо закрыть ее, понимаешь ты? Если отдашь себя на растерзание этому упырю… — Я уничтожу его прежде. Акира покачала головой: — В тебе нет и грамма хитрости, Котаро, а у него слишком много власти над тобой. Ты проиграешь. Позволь нам помочь, прошу тебя. — Она взяла его лицо в свои ладони, поцеловала влажные ресницы. — Пожалуйста, — выдохнула еле слышно. Перевалило уже за полдень, воздух налился жарой, и в комнате неизбежно стало трудно дышать. Акира видела, как на висках Амона выступили крупные капли пота, еще бы: на нем была плотная темная куртка и еще эта перчатка из вараньей кожи — никак не снимешь, пока он связан, а освободить она не решалась — казалось, тогда он тотчас сбежит, исчезнет как призрак в знойной дали. Она брызнула холодной водой ему на волосы, чуть взъерошила и намочила еще раз. Прошлась влажной тканью по лицу и вискам, стирая пот. Амон ничего не сказал, только смотрел тоскливо. Такизава убрал мотоцикл под навес, накрыл брезентом и вернулся с каким-то небольшим свертком. Застыл на пороге, нервно теребя сверток и жадно глядя на них, будто не решался войти. Акира слегка улыбнулась ему и кивнула на стул. — Теперь ты должен пообещать, да? — спросил Такизава, снова обхватывая колени. — Или тебе совсем нельзя верить? Амон не ответил, запрокинул голову и прикрыл глаза. Акира почти чувствовала, как он мучительно ищет правильные слова. Он не хотел лгать, конечно, не хотел. — Останетесь на ночь и завтрашний день. Отдохнете, чтобы не свалиться посреди пустыни. Потом проваливайте, если не придумаете чего-то получше, — она широко, вымученно улыбнулась, — я не стану держать. Только подбросите меня до Города. Оба уставились на нее с таким искренним изумлением, что Акира рассмеялась невесело: — Нечего так смотреть — думали, я буду сидеть здесь одна и ждать вас вечно? Не дождавшись ответа, она подхватила свою новую винтовку, несколько патронов к ней и медленно побрела в сторону моря. *** Сейдо проводил ее тоскливым взглядом, потом перебрался на сундук, к Амону, уткнулся лбом в теплое плечо. Неужели они и правда такие глупые, как сказала Мадо? — Сейдо… — Амон вывел его из задумчивости. — Да, прости, конечно, — он уже распутывал хитрый узел, — надо было раньше тебя освободить. Мадо когда-то научила его завязывать и развязывать такие узлы. После того как во время одной из тренировок скрутила ему руки и ноги и оставила лежать так, пока тело не начало неметь. Он помог Амону избавиться от куртки, стянул тугую кожаную перчатку. Лапа выглядела жалко — пальцы скрючились и не желали распрямляться. — Ох, — выдохнул он, — очень больно? — Каким же надо быть идиотом, чтоб не сделать этого раньше — Дай мне. — Он взялся размять затекшие руки. — Прости, — произнес Амон хмуро. — Я тебя подвел. Сейдо пожал плечами. — Ты подвел меня, я — тебя, и так много раз подряд. Пора бы уже нам обоим привыкнуть. Вот только Мадо… не стоило ее во все это впутывать… Он опустил голову. «Это ведь моя вина, только моя. Это я хотел ее защитить, а потом едва не убил. Из-за меня ее жизнь разрушена. Но ты… помоги нам. Не бросай нас, пожалуйста». Сейдо молчал, потому что все самое важное было сказано между ними. Он думал: «Я не хочу умирать, потому что она плакала, обнимая меня. Потому что я держал ее сегодня в руках — не так, как в той битве — иначе. Потому что она смотрела на меня. Потому что поверил, что ты меня любишь». Сверток с подарком Тоуки, девушки из бара, так и лежал на столе нераскрытый. Сейдо не успел отдать его Мадо. Внезапно пришло понимание, что она и не возьмет все эти вещи, если они уйдут, ничего не возьмет — такая уж она. Он потянулся к руке Амона — той, которую тот ненавидел и которой стыдился, — погладил пальцы и поцеловал грубую кожистую ладонь. Амон отдернул руку, словно от открытого пламени, и закрыл лицо, сгорбившись в беззвучном плаче. Снаружи негромко задувал ветер, в фургоне слышалось только их дыхание. — Что ты сделал? — спросил Сейдо неожиданно для самого себя. — Что за преступление, за которое должен платить? — Ты знаешь, — отозвался Амон тихо. — Все знают. — Ничего я не знаю, — он раздраженно отмахнулся. — Буду я еще вспоминать все сплетни. Ты здесь, рядом со мной. Ты и расскажи. Он так долго молчал, что Сейдо уже подумал, ничего не ответит. Но Амон глухо произнес: — Я знал все. Знал, что он их ест, и не остановил, не сбежал, не рассказал никому. Он кормил меня ими — не после — до, но это не важно… Я чувствовал себя как в ловушке, но никакой ловушки на самом деле не было — я всегда был волен уйти. И не ушел. Я… — он сглотнул, следующие слова будто не давались — так мучительно исказилось его лицо, — я любил его, Сейдо. В этом все дело. Я любил его. «И это твоя самая большая вина, — подумал Сейдо. — Так ты думаешь, правда?» — Ты был ребенком, — сказал он. — И ты боялся, так ведь? И слишком от него зависел. Ты так его ненавидишь — этого мальчика, который просто не знал, что делать? Ты бы осудил его? Позволил бы ему умереть? Амон не ответил. Сейдо закрыл глаза и с шумом втянул воздух сквозь зубы — стало почти физически больно. Казалось, из него медленно тянут внутренности и прокручивают через гигантскую мясорубку. — Если грех нельзя простить ребенку, то тем более его нельзя простить взрослому, так? — спросил он тихо. — Я убивал, ты помнишь? Множество людей, не все из которых держали в руках оружие. Ты оставил мне жизнь. Ты принял меня таким. Если это не ложь, то ты должен простить и себя. Иначе он сожрет тебя изнутри, а потом придет и наш черед. *** Акира смотрела с вершины бархана, как над морем заходит огромное ярко-рыжее солнце. Она так много думала и переживала в последнее время, что теперь хотела просто сидеть на теплом песке, поджав ноги, и глядеть, как небо, расчерченное розовыми, фиолетовыми и алыми полосами, постепенно темнея, сгорает в огне. Люди в Городе, занятые своими заботами, редко приходили сюда, проку от моря теперь было мало: только тревожный запах и этот струящийся блеск; днем — живое серебро, а на закате, как теперь — разлитое по глади пламя. Акира раньше бывала на берегу только один раз, с родителями, за пару лет до гибели мамы. Она помнила оттуда счастливое лицо отца, низкий, грудной смех мамы и ее длинные пальцы, держащие маленькую руку. А еще мамин танец, легкий и стремительный, как сама она, и белые песчаные брызги из-под взлетающих ног. Мама когда-то казалась Акире совершенством, а после ее смерти ничего совершенного в мире не осталось. Все, кто идет по этой дороге у кромки воды, исчезают. Только не я: я слишком плотная, слишком твердая. Я не умею летать, как ты, мама. И не могу гореть, как ты, отец. Я не знаю, куда мне идти, когда моя жизнь обратится в пыль и песок, а я все не перестану дышать. Возьми меня за руку, мама. Как и тогда, прошу, возьми меня за руку. Она легла на песок, раскинув в стороны руки, как на изображениях Распятого Бога. Отец говорил, раньше за богов убивали и умирали — видно, очень любили их, а теперь люди стали к ним подозрительны. Боги не сумели защитить старый мир, оставили людям лишь клочок бесплодной земли, засыхающие источники, радиацию и мутантов — это порождало страх и обиду, но не почтение. Может, боги и не ждали больше любви, может, просто устали от всей этой мышиной возни и хотели только покоя. Или умерли. Они умерли, а мы все ждем их, как дети, которые заигрались и не знают, что их родители в соседней комнате давно мертвы. «Здесь так хорошо, что не хочется уходить…», — подумала Акира, зарываясь в теплый песок руками и ногами. Небо было повсюду. Она вернулась домой уже в сумерках, принеся с собой песок, морской воздух и отголоски дневного зноя. Когда фургон показался вдали, сердце вдруг заполошно забилось: «Что если уехали все же, не прощаясь?» Нет, они не могли бы. А если и так — я просто вернусь к морю и останусь там насовсем. Стало легко и жутко, как когда понимаешь, что обрыва не избежать. Все было почти таким, как Акира оставила, только руки у Амона оказались свободны. Он и Такизава сидели на сундуке, не зажигая света, и негромко разговаривали о чем-то, но при виде ее замолчали. «Будто я мешаю. Будто я здесь чужая», — подумала она невольно и тут же отмахнулась от вздорной мысли. — Будете ужинать? — она нарушила неловкую тишину. — У нас осталось немного похлебки. Ели молча, не поднимая глаз друг на друга. «Словно вечер перед казнью, — подумала Акира, — и мы приговорены. Сами приговорили друг друга, и этот ужин — последний». Кусок встал комом в горле, она закашлялась и вышла из-за стола. Такизава поплелся к баку мыть посуду, а Акира — стряхнуть с себя налипший песок. Когда последняя миска была домыта, он сказал уныло, будто просил о помощи: — Я ничего не могу. Совсем ничего. — Как и я. — Акира улыбнулась с беспечностью обреченной, сжала на миг мокрую обветренную ладонь, ощущая, как по его телу прошла мелкая волна мурашек, а после развернулась и пошла в дом. Сон не шел, несмотря на адскую усталость, как не идет он и к осужденному, которого завтра повесят. Акира не хотела об этом думать, она считала удары своего сердца и прислушивалась к звукам рядом. Такизава шумно ворочался, а Амон так тяжело и сумрачно дышал, будто выдыхал по капле свою жизнь. Они, конечно, тоже не спали, даже не делали вид, но грядущее расставание лишало смысла все возможные разговоры. Наэлектризованный воздух не позволял забыться ни на секунду. Амон не выдержал наконец: откинул одеяло и резко поднялся, сел на постели, обхватив руками виски. Такизава замер, а Акира задержала дыхание. — Я так больше не могу, — сказал он глухо, хриплым, будто надорванным голосом. «Как?» — хотела спросить Акира, но промолчала. Он продолжил иначе, неуверенно, словно пытался нащупать почву под ногами: — Акира, завтра… куда ты пойдешь? Куда ты хотела идти в Городе? Вот оно что, охотник Амон. Такизава сдавленно фыркнул и отвернулся к стене. Акира горько усмехнулась. — Так не пойдет. Если ты выбрал за всех нас расставание, что случится со мной после — не твоя забота. Живи и умирай, как хочешь, и мне позволь поступать так же. Он вздохнул. — Я просто хотел… ты ведь не можешь теперь вернуться домой и жить открыто. У меня есть там друзья: они мутанты, и тебе может не понравиться… — Это твои друзья, — перебила Акира твердо, — меня они не касаются. — Одна ты не сможешь долго скрываться в Городе. Ты и не станешь, правда? — спросил он с болью в голосе. — Ты погибнешь, Акира. — Как и ты. Как Такизава. Потому что ты это выбрал для всех нас — умереть поодиночке. По-твоему, я все должна пережить — дважды, трижды — сколько понадобится, пока ты будешь думать, что только одному себе делаешь больно? Иди и геройствуй, сколько влезет, охотник Амон, но если делаешь вид, что не связан с нами, то будь в этом хотя бы последователен. — Я знаю, что связан, — возразил он горячо. — И я знаю, что он может сделать с этой связью. Мне страшно за вас. Все, чего я хочу, чтобы ты осталась, оба вы остались в безопасности, чтобы жили вопреки этому миру и были счастливы. Что я могу сделать для этого? Как мне разорваться? Он сгорбился, закрыл лицо руками. Акира до крови закусила губу, чтобы не закричать. — Как тебе разорваться? — она старалась говорить как можно мягче. — Если хочешь знать мое мнение — никак. Это ты от себя требуешь. Это он от тебя требует. Не мы. Разорванный человек не будет счастлив. Разорванный человек никого не спасет, потому что не спас себя. Ты боишься радости, потому что за ней неизбежно следует боль? Но если радости не будет, боль все равно придет. Этот мир над нами смеется: над глупостью и умом, силой, слабостью, неверием и жаждой — надо всем подряд. Можно всем пожертвовать и так ничего и не добиться. Мой отец не отомстил Одноглазой Сове. Моя мать была лучшей охотницей, а мутанты покрошили ее на куски. Но я сегодня вспомнила кое-что: как мы втроем шли по берегу, у самой кромки ядовитого моря. Как солнце слепило глаза и отец щурился — от солнца и от счастья, как мама держала меня за руку, как я хотела потрогать воду, потому что она казалась невероятной… Мамы не стало через два года, отца — многим позже, но знаешь, я думаю, тот день у моря стоил всех будущих потерь. Всех гребаных долгов, которые все равно настигнут каждого. Он того стоил. — Акира села в кровати, отняла ладони Амона от лица и взяла их в свои, сжала крепко, как могла. — Мне не нужно, чтобы ты разрывался, охотник Амон, как и Такизаве. Я принимаю тебя целиком, если ты согласен целиком же себя отдать. Это будет последний вопрос и самый главный. Разделишь ли ты со мной жизнь, Амон Котаро, с этого момента и до конца, каким бы он ни был? Разделишь ли ее с Такизавой? Отдашь ли нам себя целиком и возьмешь ли нас такими, какие мы есть? Такизава поднялся, стремительно и нервно, привалился спиной к стене. — М… Мадо… — он заикался и, кажется, не находил слов. — Что ты… что… — Тебе тоже нужно будет ответить. — Она невидимо улыбнулась ему в темноте. — Чуть позже. — Это брачные клятвы, — выдавил наконец Амон. — То, о чем ты говоришь. — Да. — Акира непроизвольно кивнула. — Разве так делают? — Такизава нащупал фонарик и зажег свет, слишком яркий после полной темноты. Он, щурясь, вглядывался в ее лицо так ошарашенно, что хотелось нервно рассмеяться, но она сдержалась. — Разве можно втроем дать клятвы? Как же?.. — А кто может нам запретить? Кто, кроме нас самих? Амон молчал. Его трясло, как в горячке, и Акира ощущала болезненно каждую судорогу. От напряжения складка между бровей вырисовалась ярче, на лбу выступили капельки пота. — Это так трудно? — уныло спросила она. — Он думает, что не имеет права, — отозвался Такизава резко, — на семью, на счастье. Он не победить хочет на самом деле, а расплатиться жизнью за ошибки. Так ведь? — он с вызовом обратился к Амону. — Н…нет, Сейдо, я не… — Он так мучительно тяжело вытаскивал из себя эти слова, Акира почти слышала скрежет, с которым Амон пропихивает их через свое горло. «Да. — Она поняла, что Такизава попал в точку. — Так и есть, охотник Амон». — Если бы действительно хотел убить старого урода, не стал бы отказываться от помощи, — продолжил Такизава упрямо и мрачно. — Да хоть бы… хоть бы проверил для начала слова этого ублюдка из бара. Прежде чем рушить наши жизни. Амон осел беспомощно, словно из него разом выбили весь воздух, глаза блестели воспаленно и безумно. Он будто искал взглядом, за что схватиться, чтобы не увязнуть окончательно. Акира притянула его к себе, обхватила руками. Ты и не знал об этом, правда, охотник Амон? Ты самый искренний лгун по эту сторону моря. Его сердце рвалось из реберной клети. «Я тебя удержу, — пообещала она мысленно. — Не выпущу, пока не придет последний срок». — Держись за меня, — шепнула Акира, — за меня и за него. Мы тебя вытащим. — Да, — выдохнул он еле слышно. — Да. — Скажи это вслух. Он отстранился, произнес, глядя ей в глаза: — Я не хочу отдавать ему свою жизнь. Я люблю вас. Я хочу разделить ее с вами: с тобой, Акира, и с тобой, Сейдо. Акира притянула его голову к себе, поцеловала в макушку и протянула руку Такизаве: — А ты что скажешь? — Мадо… — Он все еще казался оглушенным, но принял ее ладонь и придвинулся ближе. — Можешь звать меня по имени, Сейдо. — Она улыбнулась. — Все это время мы не особенно ладили, но у нас есть возможность это исправить. Если ты хочешь, конечно. Что скажешь? — Я… да… — Он судорожно кивнул. — Я хочу… Акира. — Тогда садись рядом. Мы дадим свадебные обеты. Без свидетелей, но слово, данное друг другу, — ценнее. Пообещаем быть верными. С этого момента и всегда. Что бы ни случилось, где бы мы ни были, наша жизнь — одна на всех, наши цели, наши пути, наши планы — одно. Сколько бы времени ни было нам отпущено. Мы поделим твоих чудовищ на всех, Котаро. Уничтожим их, если позволишь, или будем платить им дань вместе. Мы станем самыми близкими друзьями: будем доверять друг другу и говорить правду, даже если это тяжело. Примем друг друга целиком, такими, какие мы есть, и разделим на троих все, что пошлет нам судьба, отныне и до конца наших дней. — Она остановилась на миг и торжественно произнесла: — Я обещаю вам это. — Обещаю, — Такизава отозвался сосредоточенно и твердо. — Обещаю… — произнес Амон на выдохе, будто слово пришло из самой глубины его существа, а сам он почувствовал облегчение, выпустив его на волю. Они потянулись друг к другу, переплели руки и сидели в тишине, еще не готовые поверить в то, что сделали. — Никогда не представлял свою свадьбу такой, — задумчиво сказал Такизава. Он смотрел на нее так удивленно и растерянно, что Акира рассмеялась и обняла его во внезапном порыве. — Я тоже, Сейдо. Какой угодно, но не такой. Амон молча положил руки им на плечи и присоединился к объятию. Представлял ли он когда-нибудь свою свадьбу?..