Посмотри на меня

      Он лежит на берегу черного озера, всматриваясь в созвездия. Лежит на белом, холодном снегу, а на плечах школьная мантия с зеленой нашивкой. И ему совсем не холодно. Уж третье десятилетие, как не холодно. Третье десятилетие он не чувствует ни тепла, ни холода, ни прикосновений, ни чужих взглядов на себе — не чувствует ровным счетом ничего. Том Риддл с тысяча девятьсот сорок третьего года скитается по этим окрестностям. Невидимым. Неосязаемым. Каким-то неправильным призраком.       Не такой, как другие. Совсем не такой. Может даже и не призрак. Он просто привык себя так называть. — Мерлин, за что мне это? — шепчет он в пустоту, нервно сжимая кулаки. — Я ведь был тогда лишь невинным мальчишкой. Мои намерения, может, не переросли бы во что-то большее? Да и какой прок от этого наказания, если Волдеморт все равно существует? Какой толк от моих страданий, если второе мое я существует, действует? К чему мое одиночество, если это не остановит вымирание магического мира?       Не имеет значения, ошибался Риддл в последних своих вопросах или нет. Скорее, на них нашелся бы разумный ответ, значение которого будет воплощаться последующие десятилетия. Но Мерлин ведь так ничего и не ответил. Мерлин никогда не отвечает и не помогает. Мерлин сейчас где-то в своем маленьком Раю, в окружении мирно сосуществующих Артура, Мордреда и Морганы. Мерлину нет дела до какого-то Тома Риддла, что говорит с ним, глядя на звезды.       В ту ночь, тридцать первого декабря тысяча девятьсот семьдесят второго года, когда Тому могло исполниться сорок шесть лет, но ощущал себя никак иначе, как перегруженным размышлениями и знаниями подростком. Мерлин не ответил ни ему, ни второкурснику со слизерина — Северусу Снейпу, — ни даже Аргусу Филчу, что молил о магических способностях. Мерлин никогда не отвечал и все вопросы находили ответы лишь при содействии тех, кто эти вопросы задает, а просьбы и мольбы исполнялись при не меньшем содействии молящих, просящих. Вот только что может сделать невидимый, неосязаемый, несуществующий для этого представления мира Риддл, чтобы найти ответы на свои вопросы и жить с ними?

***

      Сначала было отторжение, потом принятие, а дальше — апатия. Томас существовал, удовлетворяясь лишь наблюдениями за студентами, преподавателями, гостями и прочими личностями замка. Он никак не мог повлиять на что-либо, но будто читал занимательную книгу, смотря на жизни людей. На его глазах сменялись поколения, зарождались семьи, вырастали великие умы и даже умирали те, кому не повезло. Этот слизеринец видел многое. Иногда ему надоедало и он смотрел на звезды, лежа на берегу озера или бессмысленно лежал на мягкой кровати, сверля взглядом балдахин и не имея возможности заснуть. Но рано или поздно он возвращался к наблюдениям и никогда не переставал искать возможность вернуться в мир. Все, что он мог в начале существования при крестраже — питать из него энергию и обретать материальность, мог писать в дневнике, будучи самим дневником, но позже настоящий Том уехал, забрал дневник и так и не понял того, что оставляет сознание частички своей души на одиночное существование в стенах Хогвартса. Дальше, чем за станцию Хогсмита, путь слизеринцу был заказан. Он бродил, заглядывал в книги студентам, когда те читали. Чаще всего делал он это в запретной секции, пытаясь почерпнуть для себя что-то темно-магическое. И слишком часто доводилось заглядывать ему именно через плечи юных пожирателей смерти. У них, знаете ли, иногда имелись при себе мощные артефакты. От них Тому удавалось немного питаться. И от контакта, который бы даже не осязаем, у Риддла и контактирующего с ним человека мурашки от холода по телу пробегали. Такие моменты помогали Тому не терять себя, осознавать свою скудную жизнь реальной, чувствовать себя живым от леденящего несуществующую кровь холода соприкосновений. Были и откровенно неприятные моменты в, казалось бы, положительных сторонах такой жизни. Он проходил сквозь стены и слушал все, что только желал услышать. Слушал столько, что уши вяли. Слушал он и про себя. То он испытывал гордость за свои достижения, то грусть от того, что достижения не такие уж и его, то полноценное презрение к этой выросшей, испорченной версии себя. Когда пятьдесят пятый день рождения, что так и не воспринимался всерьез из-за зацикленности на собственной юности, канул в лету, незаметно подошло тридцать первое октября. Тридцать первое октября тысяча девятьсот восемьдесят первого года. Тот, кого Том так презирал. Тот, кто являлся самим Томом (в худшей версии и, вообще, не правда, как считал сам Реддл). Лорд Судеб Волдеморт погиб. Погиб от собственной Авады кедавры. Какая глупая и нелепая смерть! Но последующие десять лет стали для Риддла еще более долгими, чем предыдущие сорок. Ведь теперь он ждал определенного срока. Обозначил для себя знаменательную дату. Ожидал события, которое должно внести в его жизнь краски и, возможно, спасти от заточения, каковым он прозвал свое существование. Теперь Том ждал приезда Гарри Джеймса Поттера в Хогвартс. И эти десять лет шли мучительно долго.