Возможны осадки, где-то в районе грудной клетки.

      Очень хуево, когда ты чувствуешь себя, как настоящий овощ.       Очередное утро. Монотонный круг и бла-бла-бла. А погодите-ка… Лишь кинув свой мутный взгляд на окно, в моей голове что-то не уложилось.

Все не по алфавиту, какого черта?

      За окном темно и эта темнота сливалась с моими занавесками, окрашенными в цвет души.       Дышать сложновато. Я чувствую как что-то врезается в мою спину и локоть. Точно, это пружины старой кровати. Закрывая глаза, я думаю лишь о том, что эти пружины, как бы уже стали частью меня и я очень жду, когда они уже проткнут мое тело насквозь.       Я в своей кровати… Часы показывают 3:46. Утра? Ночи? Похуй.       Я поднял руку к потолку и начал внимательно ее разглядывать, как бы это странно не было, хотя какая мне разница, я здесь совсем один со стенами, пропитанными одиночеством, я могу хоть голый прыгать на кровати — никто не узнает.       Отлично, руки, вроде, целы и не сильно болят — не зря я их всегда так защищаю, подставляя спину. Руки для меня — цепочка, сеть, которая соединяет мою душу с музыкой. Конечно, есть не только такой музыкальный инструмент, как пианино, но, к сожалению, я умею играть лишь на нем…       В реальности, я бы хотел играть на многих инструментах. Например, я видел много людей, которые играют на человеческих чувствах, словно они виртуозы в этом деле: талант с рождения, который передается через ДНК и воспитание. Превосходно. Изумительно.       Вдруг мне стало безумно смешно.

Опустим все это, избавьте меня от этого, прошу.

      Сколько бы я не терпел… Мне все еще больно, твою мать…       Скребущее, отвратное и тошнотворное чувство внутри, где-то под кожей, где-то под ребрами. Это чувство не дает покоя. От него хочется выть… Меня опять тошнит. Я быстро вскочил, но сразу же скривился от боли, вот бы вытащить сейчас эти ребра, что ноют и поставить их на полку, чтоб не мешали.       Нет, нет, нет, нужно срочно проверить.       Я добрался до ближайшего зеркала, которое было спрятано в углу между шкафом и холодной стеной. Я держал его крепко.       Нет…. Нет…       Руки дрожали, а в животе противное, скользкое чувство обволакивало весь желудок. Треск. Дрожь. Руки в крови и, казалось в моих кишках и прочих внутренностях.       В этот вечер меня тошнило от самого себя. Отпуск моей ненависти, похоже, закончился, а я так надеялся, что она свалит к чертям.       Почему так происходит… Она специально дразнит меня перерывами… В моменты этих перерывов, моя голова не разбивается на части; во время этого, мой разум не покрыт пеленой мыслей о том, чтобы схватить что-нибудь и воткнуть в себя поскорее.

Я снова ненавижу себя. Я так жалок…

✗✗✗

      Сколько ему еще предстоит играть роль в сие спектакле? Как же ему надоело, кто бы знал… Но сказать… Некому (?)       Он снова нервно постукивает ногой по полу и пялится на стену, думая о чем-то, кажется, неземном; о чем-то, о чем никто и не задумывался.

Никто и не задумывался, как же ему надоело.

      Он снова думает о том, что же его держит здесь? В этой комнате, с виду пустой, но на самом деле, переполненной кусочками боли, одиночества и слез, въевшихся в стены. В этом доме, с бухим и храпящим отцом, который, просыпаясь, даже не может вспомнить, кто такой Хосок; который так мешает думать. В этом городе, полном пустых мечт и разочарований, в котором полно пустых гниющих душ, готовых разорвать всех остальных и растоптать чужие чувства, даже толком не задумываясь. В этой стране, где ее главы кричат о пользе и беспокойстве, а сами запихивают в свою пасть как можно больше денег. В этом отвратительном мире, где каждый мертв и живет пустыми словами, где кто-то живет, надеясь на рай после, а кто-то просто кладет на все хуй и тупо вскрывается; где людей от убийства сдерживает лишь закон и разные количества заповедей; где людей нужно пугать адом, чтоб они были «хорошими». В этой вселенной, где он мечтает о собственной кончине.       Долбись об стол башкой, но Хосок прекрасно знал — где-то в его венах текли слова, которые отвечали на все его вопросы, разливались теплом и дрожью по телу. Гребаный Мин Юнги… И ебучий Пак Чимин, который так им полюбился за недолгое время, что он уверен в том, что его долг — оберегать этого глупого ребенка от всех ужасов, что пережил сам Хосок. Да, они не так уж и близки, но у него больше никого нет, с кем бы он не чувствовал себя… Одиноко? А с Юнги он вообще не чувствует себя никак. Совершенно.       Он убивает. Растаптывает все внутри, не сожалея и не задумываясь. Хосок уже привык.       Он так не хочет, чтобы кто-то познал все тоже самое…       А сил сказать… Высказаться ему… Хоть кому-нибудь… Сил нет.       Что его останавливает? Что заставляет его шутить и смеяться, когда сердце кричит, когда каждая клетка кричит «помогите, я хочу умереть. Прошу, помогите.»? Он всецело уверен, что никому нет дела до его проблем. Не то чтобы, он думал, что Чимин тупо забьет на его истории о своих неоднократных несчастьях, просто… Он не хочет чувствовать себя жалким. Он не хочет кого-то напрягать. Он не хочет, чтоб его жалели, хотя душа точно бы не отказалась, но он против.       Он настолько долго держал все в себе, что уже и понятия не имеет, как ему просить о помощи. И нужно ли это вообще… Имеет ли смысл?       — Черт! Черт! Черт! — Хосок одним движением руки смел все, что находилось на столе, заставляя вещи упасть на пол. — Как же заебало… — он уткнулся носом в уже опустевший стол, а после повернул голову направо и обнаружил на поверхности небольшое пятно от кофе. Зачем-то он начал шкрябать его ногтем. — Я просто накручиваю себя… — он шептал тихо, а по щеке побежала капля слезы. Хосок резко вскочил и прижал руками свои глаза, пытаясь затолкнуть слезы обратно. Ему надоело плакать.       Я не слабак. Я справлюсь.       Повторял в своей голове он. Но никто и никогда не узнает, что тоже самое он говорил себе вчера и позавчера, и поза-позавчера.

✗✗✗

      Чимину нравилось гулять одному (или ему просто так казалось) и наблюдать за людьми. Все такие разные, но такие одинаковые. Он не любил людей, но и не ненавидел. Он испытывал странное и непонятное чувство.       Чимин совершенно перестал понимать себя.       Какие-то крики и гул ходили вокруг. Он отчетливо слышал детей и обернувшись, увидел их совсем рядом. Таких счастливых, веселящихся, их искренний смех, улыбки… И Чимин почувствовал…

Проехали, ничего он не почувствовал.

      Его уже давно не трогают картины семей и детей. Переболел. ⠀✗       — Что? Вы серьезно? — женщина томно вздохнула, громко положив ручку на рабочий стол. — Вы хотите вернуть ребенка в приют? — она уставилась своим взглядом из-под очков на девушку небольших лет, что стояла перед ней с таким непонятным видом: то-ли она сожалела, то-ли ей было плевать.       — Верно, все так. И я желаю заполнить бумаги поскорее…       Переезд за переездом, мальчик повидал много людей и все были лишь временны в его жизни. Все в его жизни было временно и, кажется, даже сам он.       Забиваясь в угол, он не понимал, что с ним не так, почему? Почему его то приводят в дом, то возвращают в это место?       Воспитатели утешали его, придумывая сотни оправданий действиям безответственных взрослых, которых он так теперь не любил.       Находясь в приюте, почти с самого рождения, и переезжая с места на место, мальчик не возненавидел весь мир, нет. Он просто не доверял.       Но все же, в конечном итоге, в десятый год его жизни, его опять приютили. И чему он очень удивился — его больше не возвращали, как игрушку, с которой наигрались, назад. Эта женщина была добра, прекрасна и очень любила своего теперешнего сына, но взамен не добилась обычного детского тепла. Нет, парень не бунтовал, он был… Просто не открытым. Он был официален и скуп на искренних эмоциях.       Он был благодарен этой женщине, но доверять он никому так и не смог. ✗

✗✗✗

      Одиннадцать цифр, что быстро запомнились в голове, ловко набираются пальцами Хосока и так же быстро стираются, а затем телефон летит в карман потертых джинс. Бесполезно — звучит эхом в его голове, хотя он пытался лишь однажды и ему ответили: несколько секунд тишины с двух сторон и Хосок сбрасывает трубку. Чего он боится? Он не найдет слов. Он не сможет выдавить из себя ни звука. Бесполезно.       Толстовка, что была куплена на пару размеров больше, быстро оказывается на нем и, схватив ключи, Хосок быстро направляется куда-то далеко. Подальше от дома, что отталкивает и ближе к чему-то, что тянет магнитом.       Наверное, Чон продал бы душу дьяволу, лишь бы не знать где он находится; лишь бы не знать, что он не любит; лишь бы не знать его запах, его взгляд, что разъедает желчью; лишь бы не знать его. Но нет, он высечен клеймом на его сердце, что удивительно быстро стучит. Когда оно уже остановится?       Хосок знает, что давно забыт. Забыт не только Юнги, но и самим собой.       Мозг давно отключен. Пилот умер. Ноги идут на автопилоте. Ему кажется, что он забыл его лицо, хотя в глубине душе знал, что это ложь.       Сложно признать, но он смахивает на наркомана или идиота, гребанного идиота, что прыгает с разбегу на одни и те же грабли с улыбкой. И он понимает это.       Руки дрожат, совсем тихий скрип двери, он делает несмелые шаги.       Хосок старался не дышать совсем, боясь, что его заметят, чему вряд ли быть. Шаги на втором этаже и скрип старых половиц, а в животе у Хосока что-то происходит, что-то бурлит и он не может понять, нравится ли ему это странное чувство. Он скатывается спиной по стене у окна и ждет то, ради чего пришел. И вот, через мгновение, в его уши вливается услада звуков, тягучая карамель ощущений, он закрывает глаза, отчетливо видит и слышит душу Юнги.